Я увлечённо слушал конец истории, когда Ахилл со своими воинами проникает в окружённый стенами город в деревянном коне. В этот момент у меня мелькнула надежда, что какое-то невидимое явление проникнет в Монтелюпу и отворит двери нашей камеры.

Иногда Сенатор углублялся в сферу метафизики, которая была чужой и мне, и Богдану, а поэтому очень бестолковой. Впрочем было и такое, что нам было понятно и временами мы осмеливались даже задавать вопросы. Мне понравилась его лекция о «хорошей жизни» - идее греческого философа, жившего за несколько столетий до Христа. Наслушавшись рассказов Сенатора о той «хорошей жизни», при которой бы «над людьми господствовали бы искусство, философия и любовь», я представлял себя в этом мире, забывая на миг что я узник. В эти минуты я был убеждён, что если бы Иисус услышал о возможности «хорошей жизни», он отрёкся бы от страданий.

Одна из наших лекций чуть ли не стала причиной драки. Это был очень сложный рассказ о Государстве и Свободе. Докладчиком был бывший второй заместитель министра внутренних дел Временного правительства Бандеры. Хотя неизвестно, действительно ли он занимал эту должность - некоторые думали, что он сам себе присвоил это звание. На вид, был средних лет. Впрочем, теперь было тяжело определить чей-то возраст - все изнурённые лица казались одинаковыми. Человек твёрдых убеждений, он говорил быстрым стокатто, выплёвывая слова, словно пули.

Мне его лекция была интересной, потому что я никогда не задумывался над такими серьёзными делами. Однако казалось, что он ходит вокруг да около. Когда он третий раз сказал, что не может быть свободы без государства и что «наше государство будет государством свободы», Богдан поднял руку и спросил, будут ли в нашем государстве тюрьмы. Докладчик с энтузиазмом ответил: «Конечно будут. Или ты думаешь, что государство может существовать без тюрем?» Богдан принял такой ответ, но он меня встревожил. Как узнику мне больше всего хотелось оказаться на свободе. Я поднял руку и собрав всё своё мужество, сказал, может немного и наивно, что для меня свобода означает открытые двери всех тюрем.

Лектор ответил, что моё замечание «детское и наивное». Он долго распространялся об этом, смотря на меня свысока, и закончил тем, что я слишком мал, чтобы понимать такие сложные проблемы. Я только должен слушать.

Его перебил Полковник:

– Господин, Министр, - сказал он как можно более саркастичнее, - разве вы не знаете, что государство - это паразит, душитель свободы? Оно пьёт людскую кровь как вошь. И вы называете это свободой?

Все прикипели взглядами к Полковнику. Министр к этому не был готов. Он только смог ответить, что «наше государство будет другим, совсем другим».

– Те есть ещё деспотичнее, потому что вы будете диктатором!
– отрубил Полковник.

Не зная как реагировать, докладчик разозлился. Он не покраснел, потому что в жилах было не очень много крови, но хорошо насел на Полковника. Обозвал его и анархистом, и махновцем, и казаком-приблудой, и беспринципным оппортунистом.

Я понятия не имел, что обозначало большинство этих эпитетов, но Полковника они оскорбили. Он поднялся, выпрямился и со сжатыми кулаками направился к Министру. В последнее мгновение наш старший встал между ними и развёл их. Полковника обвинили в том, что он вёл себя «нетактично».

Теперь все говорили на повышенных тонах. Пока они ругались и спорили, мы с Богданом стояли сбоку, ведь «малы и зелены». Мало кто был на стороне Полковника. Когда все немного остыли, лекция продолжилась. Последнее слово было за Министром: «Хотя тюрьмы и зло, и их количество наверно следует уменьшить, однако они всегда будут неотъемлемой частью человеческого общества».

Борясь с собой, я пытался понять, как заключённый может отстаивать необходимость тюрем. Я обдумывал этот вопрос почти до полуночи, когда Богдан уже сладко похрапывал. Его нос постоянно был забит. Что-то мне подсказывало, что если бы наши руководители захватили власть в свои руки, они без малейших колебаний посадили бы меня вторично за наименьшее прегрешение.

К счастью, такие больные вопросы поднимали не на многих лекциях, большинство из них проходило мирно. Так же, как и Сенатора, мне понравились лекции и нашего старшего - профессора геополитики. Чтобы показать зависимость между географией и политикой, он брал нас в путешествие по разным континентам, объясняя миграцию народов, развитие государств на берегах рек и в долинах. Мы побывали с ним возле Нила и Ганга, Амазонки и Рио Гранде, Днепра и Волги.

В знак признания его талантов начальник тюрьмы разрешил ему держать карандаши, чтобы рисовать карты. Вскоре наша камера была похожа на земной шар в миниатюре - все его континенты, океаны, горы, города, пустыни, реки и долины раскинулись по стенам. В таком окружении мне казалось, что я живу в глобусе, в центре земного ядра.

Вначале все те карты создавали иллюзию пространства, а затем они начали угнетать меня. Жизнь в этом закрытом миниатюрном мирке было ещё более замкнутее, чем в тесной камере Лонцьки. От мысли, что там, за стенами Монтелюпы существует огромный мир, мне так и хотелось взять взрывчатку и взорвать к чёртовой матери все эти континенты. Тогда я, по крайней мере, знал бы за что сижу.

Как-то во время того, когда я до поздней ночи раздумывал про своё заключение, про вероятность того, что уже никогда не увижу дневного света, я завидовал Богдану - той ночью он спал так беззаботно и спокойно. А я спать не мог. Я впился взглядом в электролампочку, словно хотел вынудить её потухнуть. Был бы у меня камень, я бы разнёс её в щепки.