Затем я закрыл глаза и натянул на лицо одеяло. Это было 6 января - Святой Вечер. Я представлял себя в родном селе, в Яворе.

Ребёнком я не мог дождаться Святого Ужина. За стол садились когда появлялась Северная Звезда. Я стоял на крыльце и ждал, пока дневной свет потускнеет, небо потемнеет, а на небосклоне засияет первая звезда, тогда я сломя голову мчался в дом и кричал: «Звезда! Вифлиемская звезда!»

В светёлке уже был накрыт стол. На полу лежало сено, раскиданное в память о месте, где родился Христос. В северо-восточном углу стоял пышный сноп ржи - символ достатка. Длинный стол, покрытый белой льняной вышитой скатертью и свечка, которая мерцала посреди него, ожидали, когда мы разместимся. Я садился справа от мамы. На другой стороне стола сидел отец, рядом с ним Оксана, дочь пани Гануси, моя одногодка. Тётя Гануся умерла несколько лет назад, и с тех пор Оксана жила с нами.

Подняв взгляд к потолку, отец начал петь «Бог Предвечный». Мы за ним - и статный голос матери, и наши с Оксаной крикливые голоса сливались с его баритоном. Ужин состоял из двенадцати постных блюд: борща, рыбы, голубцов, маринованных грибов и других кушаний, от которых я не очень был в захвате, хотя отец их обожествлял. Между блюдами он наливал самогонку и пил за «всех святых», за «добрый урожай», и удовлетворённо утирал лицо мозолистой ладонью.

Мы с Оксаной нетерпеливо ожидали кутю - последнее блюдо. Кутя почему-то не только нравилась нам, но ещё доводила до смеха. Мы выходили из-за стола, не ожидая разрешения, и бесились на полу - дурачились, прыгали, кидали один в другого сено.

Успокаивались мы только, когда услыхали за окном колядки. Прижав носы к холодным стёклам, мы наблюдали за группой старших парней и девушек из вертепа. Пели они про «удивительную новость в Вифлиеме» - рождении Сына Божьего, нашего Спасителя. Я задерживая дыхание, видел голого Исусика на холоде, на маминых коленях, надеясь что он не замёрзнет. Одновременно я был счастлив, что вот я тут, в тёплом доме, имею родителей, которые беспокоятся об нас с Оксаной.

Некоторые считали это чудом. Другие объясняли это научно. Но все считали, что это было доброе предзнаменование. От одной из досок, которые закрывали окна нашей камеры, выпал сучок и образовалась дыра величиной с греческий орех. Волей случая или судьбы нам было определено получить визуальную связь с внешним миром.

Дырку заметили вскоре после ужина и все сразу сгрудились возле окна, потому что каждый хотел хоть краем глаза глянуть на Краков. Желание увидеть мир после шести месяцев в камере с заколоченными окнами было нестерпимым. После беспорядочной толчеи, которая была вначале, мы выстроились в очередь.

Ожидая своей очереди, я нетерпеливо ожидал мгновение, когда увижу хотя бы маленький кусочек Кракова. Тем временем я вспомнил небольшую коллекцию почтовых открыток - сокровище моей мамы. Они были от её дяди, который учился в Вене на юриста, а затем стал «судей Его Величества» в Кракове. Одна из таких открыток, была собственно фотокарточкой, которая изображала его на фоне здания суда. «Какая ирония, - подумал я, - мой прадядька, наверно, немало преступников и мошенников упёк в Монтелюпу. Он бы и представить себе не мог, что его племянник окажется среди них».

Он не знал, что Монтелюпа станет особой тюрьмой для политических заключённых. Тут не было уголовных преступников. Наши сокамерники, дежуря на кухне, узнали, что за исключением нашей камеры № 59, где сидело пятьдесят четыре украинца, остальные заключённые были поляками, которых подозревали в подпольной деятельности против Германии. Недавно среди ночи мы слышали их крики во время допроса на нижнем этаже. Вначале от тех криков у меня по коже мурашки ползали - от мысли, что в одну из ночей эти крики могут быть и моими. Но со временем я к ним привык. Меня охватила какое-то уставшее безразличие - пока это не мои крики…

Кроме того мы узнали, что при немцах ни один заключённый не был освобождён из Монтелюпы. Какими бы не были результаты допросов, всех направляли в Аушвиц, [30] трудовой лагерь недалеко от Кракова. Иногда, запутавшись в вечную сырость нашей камеры, я мечтал о переводе в Аушвиц. Какая бы не была там работа, даже в каменоломнях, я по крайней мере буду вне камеры, буду видеть небо, буду вдыхать звёзды. В эти мгновения я чувствовал, как солнце гладит моё лицо, а капли дождя стекают по нему вниз. Однако, когда я к нему притрагивался, это просто был мой пот.

С приближением моей очереди у меня аж дух перехватывало от желания увидеть внешний мир. Похоже что и других охватили подобные чувства, потому что как мы стали в очередь, никто не проронил и слова. А лица тех, кто заглянул в щель, были торжественными, словно после причастия. Их выражение словно говорило: «Город ещё тут, я его видел».

До сих пор единственным свидетельством того, что мы пребывали не никаком-то Богом забытом тихоокеанском острове были колокола Вавельского костёла. Когда ветер дул в сторону Монтелюпы, нам было слышно, как они звонко перебивали вечную хмурость нашей камеры. Но из-за ежечасного звона колоколов время как будто становилось медленнее. Поэтому со временем я научился не замечать их, как и не замечал криков заключённых во время допросов.