— Где ты этому научился? — не удержался я от вопроса.

— Ой, где-где… В Одессе! — небрежно махнул он рукой. — У нас на Малой Арнаутской любой мальчишка может нарисовать тебе диплом об окончании Сорбонны или купчую на половину Молдаванки. Невежественный люди называют это мастырить липу, а на самом деле это высокое искусство! Так, теперь подпись… Главное, чтобы она была неразборчивой и с росчерком, как будто ее ставил очень важный, но вечно пьяный чиновник. Вот так! Вуаля!

Он с гордостью откинулся на спинку стула, любуясь своим творчеством.

— Теперь осталось состарить бумагу чайной заваркой, положить для достоверности пару клякс — и можно поехать хоть к английской королеве. Она еще таки спасибо скажет за оказанную честь!

— Справишься за два дня? — спросил я.

— За два дня я тебе могу сделать паспорт на любое имя, с личной рекомендацией от герцога Веллингтона! — фыркнула Изя. — Ой-вэй, не мешай уже, дай человеку творить!

Оставив художника наедине со своими музами, я завалился спать.

И поутру после завтра отправился с Кокоревым на Английскую набережную, в особняк барона Штиглица. В отличие от первого моего визита, на этот раз мы были приняты почти без промедления. Имя Кокорева в деловых кругах действовало как волшебный ключ, отпирающий любые двери.

Барон встретил нас в своем неизменном строгом сюртуке, сухой и подтянутый, как старый прусский генерал. Он обратился ко мне как к старому знакомому и дружески пожал руку Кокореву.

— Чем обязаны, Василий Александрович? — спросил он без лишних предисловий, указывая нам на кресла. — Ваша записка была весьма интригующей!

Кокорев не стал ходить вокруг да около. Он грузно, как медведь, уселся в жалобно скрипнувшее под ним кресло и начал пламенную речь о бесчинствах иноземцев и о том, что пора наводить порядок.

— Бесчестно они поступают, Александр Людвигович, воистину бесчестно! — гудел он, энергично рубя воздух ребром ладони. — Казну грабят, народ обманывают, а главное — дело губят! Мы с вами, как промышленники, вложились в дорогу, чтобы она получила прибыль, грузы возила. А они прибыль себе в карман кладут еще до того, как поедет первый паровоз по рельсам!

Он выложил на стол отчет профессора Лаврова.

— Вот, извольте поглядеть. Ученый муж, не какой-нибудь кляузник, все по науке расписал. Мосты из сырого леса, вместо щебня-песок, рельсы недовешивают, шпалы скоро превратятся в труху… Не дорога, а одно посмешище! Не дай-то бог беда случится, так на кого пенять будем? На французов? А их уж и след простынет!

Штиглиц молча листал страницы, его сухие бескровные губы были плотно сжаты, а на лбу залегла жесткая складка. Видно было, что отчет производит на него впечатление. Но, как истинный банкир, он не спешил с выводами.

— Это серьезное обвинение, — проговорил он наконец, откладывая упор. — Но это лишь техническая экспертиза. Возможно, подрядчики допустили ошибку, возможно, имело место головотяпство… Но где доказательства злого умысла? Системного мошенничества?

Кокорев посмотрел на меня. Настал мой черед.

— Злой умысел есть, господин барон, — сказал я, доставая из своего портфеля еще одну бумагу. — И он задокументирован.

Я положил письмо сенатора Глебов а по ревизии нижегородской дороги.

— Вот, — я ударил пальцем в нужный абзац, — сенатор прямо указывает, что правление общества предоставляет фиктивные отчеты о выкупе земель. По документам потрачено вчетверо больше, чем получили землевладельцы.

Штиглиц впился глазами в текст, и на каменном лице его заиграли желваки.

— А вот, — продолжал я, — обратите внимание, это касается лично вас, господин барон. Помните, я обращался к вам по поводу имения Левицких? Вы тогда показывали мне документы, что оно выкуплено за двести сорок тысяч рублей.

Барон, явно предчувствуя недоброе, перевел мрачный взгляд на меня.

— Так вот, — я выложил на стол еще один лист, — это официальный ответ из Владимирской Дворянской опеки, полученный новым опекуном, сенатором Глебовым. Имение не продавалось. И не может быть продано без разрешения Дворянской опеки. Расписка на двести сорок тысяч, которую вы мне показывали, — я сделал паузу, — фальшивка. Деньги были просто украдены. Ваши деньги, господин барон!

Наступила мертвая тишина. Штиглиц медленно поднял голову. И, поднявшись из-за стола, начал мерить шагами комнату, потом подошел к шкафу и, достав папку, принялся ее перелистывать, после вернулся к столу и вновь перечитал письмо сенатора Глебова. Его лицо побагровело. Вся его немецкая выдержка, вся аристократическая холодность в один миг слетели, и вместо финансиста мы увидели крайне рассерженного человека…

— Доннерветтер! — прорычал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая малахитовая чернильница. — Шайссе! Мошенники! Меня! Меня обмануть, как мальчишку!

Он вскочил и уже забегал по кабинету, его нафабренные усы топорщились от негодования.

— Ворюги! Я создал эту компанию! Я им верил! Я вкладывал в них репутацию своего банка! А они… они воруют все, что плохо лежит!

Кокорев понимающе кивал, позволяя барону выпустить пар. Наконец Штиглиц остановился передо мной.