Двадцать пять с лишним лет назад, когда Аид основал «Преисподнюю», он привлек к работе маленького исследователя-садиста. Доктор Гребаный Джонсон. Целью сумасшедшего доктора было создать лекарство, которое обеспечивало бы не только силу, но и верность.

Аид жаждал власти. Его люди похитили пятьдесят подростков и детей, чтобы те стали подопытными доктора Джонсона.

Один из них – я.

Пятьдесят из нас основали «Нулевую команду». Большинство погибло в первые годы. Двенадцать дожили до совершеннолетия только потому, что наши тела приняли наркотик. А потом, ни с того ни с сего, Дьявол умер около месяца назад. Просто так. В одну минуту он смеялся с нами и поднимал за меня тост с виски, а в следующую минуту уже лежал на земле.

«Нулевая команда» об этом не знает, но я искал отчет о вскрытии. «Омега» разрушила органы Дьявола изнутри, как рак пятой стадии. В отличие от рака, у него не было никаких кровавых симптомов. И уж точно – никакого лечения.

В тот или иной момент все члены «Нулевой команды» закончат так же, как он.

Аид всегда это знал. Поэтому после нас он не дал второму поколению убийц даже понюхать этот наркотик. Ему нужны были живые убийцы.

После смерти Дьявола я начал свою битву с «Омегой». Я отказываюсь умирать, не попытавшись избавить своих товарищей по «Нулевой команде» от этого яда.

Однако симптомы ломки чертовски болезненны и вот-вот проломят мне череп. Если не приму препарат, то стану легкой мишенью.

Я смотрю на гребаную капсулу. Если сделаю хотя бы один укол, то не только уровень моей решимости взлетит до небес, но и я забуду, кто такой, черт возьми, в поисках следующего убийства. У меня нет выбора, блядь. Когда наркотик попадает в мой организм, я превращаюсь в кровожадного робота с единственной целью: убить.

Вот почему мы обычно делаем уколы прямо перед заданием. Те, кто не берет контракты на убийство, не получают дозу «Омеги». «Нулевая команда» заключила множество контрактов, чтобы иметь больше «Омеги». Потому что эта маленькая капсула не только вызывает привыкание, но и не дает нам ни о чем думать. Она все стирает. Наши воспоминания. Наши жизни. Наше соприкосновение с человечеством. Мы стали гребаными роботами, обреченными убивать.

Но больше нет.

Теперь у меня есть гребаный выбор. Я переживу ломку и боль, но не стану снова рабом «Омеги».

Я не умру гребаным ничтожеством, как Дьявол.

Только «Нулевая команда» помнит его – когда мы не одурманены наркотиками. А «Нулевая команда» – под влиянием «Омеги» – чертовы ничтожества.

Я качаю головой и засовываю капсулу и иглу обратно в карман. Голова пульсирует, словно в знак протеста. Я стискиваю зубы. Еще несколько минут, и все пройдет.

Ровно два часа ночи. Мой взгляд блуждает по пустому пляжу. Цели по-прежнему нет. Я уже собрался бежать по пляжу, когда сзади раздается шорох. Мои чувства не так остры, как на «Омеге». Добавьте к этому пульсирующую боль в голове, и я превратился в гребаного калеку. Как будто они это знали.

Я не успеваю повернуться.

Боль пронзает мое плечо. Я зажимаю рану и отшатываюсь назад. Пытаюсь нажать на курок. Пуля не выпускается. Вместо этого я падаю. Темнота сгущается в уголках моих глаз, и я даже не могу поднять голову.

В меня и раньше стреляли, но эта чертова ломка делает все гораздо более чертовски драматично.

Тень нависает надо мной, но мои пальцы даже не в состоянии нажать на курок. Кто-то кричит вдалеке.

Тень выхватывает у меня пистолет. Я пытаюсь вцепиться в его рукав, посмотреть на него, но моя хватка слишком слаба.

Никто, кроме ассасинов «Преисподней» и Аида, не знает о контрактах на убийство. Заказчики не знают, кто выберет контракт. Раз цель не явилась, значит, кто-то подставил меня. Кто-то хочет моей смерти.

Тень отступает. Я слышу искаженные звуки от двух гражданских. Мужчина. Женщина. В их приглушенных французских словах звучит ужас, они говорят о вызове скорой помощи. Полиции.

Черт возьми. Если меня поймают в чужой стране, игра будет окончена.

Я пытаюсь встать. Сбежать...

Гребаная тьма поглощает меня целиком.

Везде пусто.

Дом. Сад. Я.

Я вытаскиваю свое тело из просторной кухни, оставляя суп едва тронутым, и пробираюсь в гигантскую гостиную. Старое дерево скрипит под моими ногами. Мне всегда хотелось починить пол, но какой в этом смысл?

Застиранный ковер едва скрывает трещины в деревянных досках. Стекла высоких окон давно не протирались, создавая призрачные воспоминания и не позволяя свету позднего вечера проникать внутрь.

Мой родовой дом, как и я, погружен в бесконечную тьму. Я начинаю задумываться о том, найдется ли когда-нибудь выход.

Чаще всего я вообще перестаю задаваться этим вопросом. Мой психиатр называет это диссоциацией. Я называю это оцепенением.

Это оцепенение засело во мне так давно, не думаю, что оно когда-нибудь пройдет.

Я не хочу, чтобы оно проходило. Альтернатива разрушительна.

Альтернатива – это забота, а у меня больше нет сил на заботу. Долгие месяцы я была девяностолетней женщиной, запертой в двадцатипятилетнем теле. И как любой девяностолетний старик, жду, когда это просто закончится.