Медсестра продолжает стоять в позе статуи, словно не слышит меня.

Очередная волна головокружения едва не сбивает меня с ног. Из-за боли, пульсирующей в торсе, потеря сознания кажется такой близкой, что я чувствую, как чернота окутывает мое зрение.

Я вдавливаю оружие глубже в шею медсестры, пока не чувствую, как она сопротивляется металлу.

Наконец-то. Реакция. Я уже забеспокоился, не началась ли у меня галлюцинация и не похитил ли я гребаную статую.

— Я сказал – морфий.

Как будто я не держу острый предмет у ее шеи, медсестра поворачивается ко мне лицом так резко, что я случайно чуть не перерезаю ей горло.

Я проклинаю свою травму и отсутствие рефлекса за то, что не поставил ее на место.

Струйка крови стекает по полупрозрачной бледной коже ее шеи и пропитывает воротник блузки, но ни капли страха не отражается на ее миниатюрных чертах. Ее поразительно огромные зеленые глаза смотрят на меня с чувством... принятия? Немого принятия. Какими бы большими ни были ее глаза лани, они не подают признаков жизни. Я даже не уверен, видит ли она меня или сквозь меня.

Что это за медсестра, черт возьми?

Шестеренки в моем сознании оживают, несмотря на туман. Неужели ее прислали, чтобы закончить работу, которую не смог выполнить предатель?

Я сканирую ее крошечную фигурку на предмет наличия оружия в униформе или каких-либо движений.

Отрицательный результат.

Если бы она была убийцей, то не позволила бы застать ее врасплох. Но если это не так, то она бы уже либо сражалась, либо пыталась убежать. Бой или бегство. Это человеческий инстинкт. Она даже не кричала о помощи.

Лишь смотрит на меня с ожиданием, словно просит что-то сделать. Что бы это ни было, черт возьми.

— Ты понимаешь по-английски? — я размахиваю скальпелем перед ее лицом. — Я сказал – морфий.

— У тебя относительно высокая температура, а значит, у тебя инфекция, — ее легкий, низкий голос звучит на идеальном английском, французский акцент едва заметен. —Тебе нужны антибиотики, а не морфий.

Еще один всплеск боли заставляет меня пошатнуться.

— Тогда дай мне их и этот чертов морфий.

Она не делает никаких попыток сдвинуться с места. Вместо этого продолжает смотреть на меня, как будто я не направляю на нее лезвие.

— Делай, что тебе говорят, и я оставлю тебя в покое, — шиплю я. — Или ты предпочитаешь умереть?

Ее прежде безразличные глаза сверкают чем-то похожим на предвкушение, но не совсем. Волнение? Трепет?

Ебануться.

Даже самые безумные убийцы, с которыми мне довелось покончить, цеплялись за жизнь, когда к их головам приставляли пистолет. Даже если они пытались это скрыть, инстинкт выживания всегда срабатывал.

Только не у медсестры Бетти. Ее совершенно не беспокоит возможность смерти.

Что за чертовщина творится в голове у этой женщины?

И почему, черт возьми, меня поражает всплеск жизни в этих прежде тусклых глазах?

Она так и не отводит от меня взгляд. А если и отвлекается, то только для того, чтобы сосредоточиться на острие скальпеля. Как будто, если будет пристально смотреть на меня, я исполню ее желание.

У меня нет времени исполнять чьи-либо желания. Из-за боли, раздирающей плечо, мне приходится делать над собой усилие, чтобы даже дышать. Все мое тело окутано мучительным жаром, а к горлу подступает кислый привкус тошноты.

На хуй это.

Я тяну медсестру за руку, пока мое лицо не оказывается в нескольких сантиметрах от ее лица.

Она ахает, ее блестящие глаза расширяются, и я ощущаю легкую дрожь под своими жесткими, потными пальцами.

— Дай мне эти сраные лекарства, — говорю я самым суровым тоном, впиваясь пальцами в ее руку. Сестра Бетти должна знать, с кем имеет дело. Не хочу угрожать невинным людям, но это чрезвычайная ситуация, и нужно убираться отсюда.

Что-то меняется в ее выражении. Вместо привычного страха, который я ожидал увидеть, эти глаза наполняются чистым разочарованием. Раньше они были ярко-зелеными, но теперь превратились в тусклый, словно поросший мхом цвет леса после бури. Как будто она возлагала на меня все свои надежды, а я ее подвел.

Она показывает на свою тележку:

— Они там.

— Принеси их, — я отпускаю ее и сужаю глаза, глядя на очертания ее крошечной спины. Движения медсестры Бетти автоматические. Она даже не пытается скрыть свое унылое выражение лица.

Суматоха снаружи отрывает мой взгляд от нее. Я улавливаю приглушенные слова о том, почему медсестра опаздывает и не нужно ли им проверить. Полиция. Как раз то, что чертовски нужно.

Я выхватываю пакет с лекарствами из ее рук.

— Сначала ты должен поесть. — Медсестра Бетти не обращает внимания на разговоры, доносящиеся через дверь. Либо она их не слышит, либо ей все равно.