И в моем случае оно ужасно.

Кто-то снял выступление Вона в столовой и отправил его в местную газету, где эту новость разместили на сайте вместе со ссылками на непристойный, «позорящий Иззи» блог, а ниже написали, что сын сенатора-республиканца причастен к секс-скандалу в маленьком городке. А также попросили прокомментировать это Тэда Вона.

А еще там разместили несколько изображений, и в том числе, как ты догадалась, мою откровенную фотографию.

И этой новостью уже поделились четыре тысячи человек.

23:07

Несмотря на то, что Аджите так и не стало легче, она организовывает экспромтом крайне важный девичник, чтобы обсудить катастрофические события, которые произошли сегодня.

Она открывает дверь, одетая как R2-D2, что оказывается неожиданным дополнением вечера, поэтому я решаю, что будет забавно сделать вид, будто я ничего не заметила. Поэтому я приветствую ее как обычно и запросто захожу к ней, будто к себе домой. Она же прекрасно вжилась в роль, даже для правдоподобности издав: «Бииб-боб».

Ее большая семья отправилась на какую-то убийственную встречу по легкой атлетике [Праджеш, судя по всему, следующий Усэйн Болт [37] ], а значит, дом полностью в нашем распоряжении. Поэтому мы идем на кухню, а не в подвал. Там на самом деле красиво: сверкающий холодильник с диспенсером для льда, большой островок и барная стойка, и всегда свежие лилии в вазе.

Аджита медленно делает начос – посыпая тертым сыром и измельченной в крошку тортильей их, а также все вокруг, потому что до сих пор не вышла из образа дроида, – пока я возмущаюсь…

– Мне одно не понятно, – говорю я со своего насеста у барной стойки, – почему кого-то заботит моя сексуальная жизнь? Это же абсурдно.

– Согласна, – отвечает она, а затем слизывает пролитую сальсу со своего комбинезона. – Мне вот все равно. Я даже не слушала, что ты сейчас говорила. Ты действительно очень неинтересный человек.

– Вот видишь? Но четырем тысячам человек не дает покоя тот факт, что я переспала с сыном сенатора. На садовой скамейке. И отправила ему откровенную фотку. ПОЧЕМУ?

Аджита засовывает поднос с начос под гриль и запрыгивает на стойку, где сидит при каждом удобном случае. Она уверяет, что там намного удобнее, чем на любом в мире диване. Моя лучшая подруга – чудачка.

– А как ты сама к этому относишься? Мне кажется, это нелегко понять.

Меня передергивает.

– Хуже всего осознавать, сколько взрослых людей теперь увидят эти фотографии. Когда это был просто блог, то я полагала, что моя репутация пострадает только среди старшеклассников. Конечно, не идеальный вариант, но переварить намного проще, чем мысли о том, что и родители, и учителя, и все остальные видели мое влагалище. – С губ срывается стон. – О боже. Знаешь, что я сейчас поняла? Никто в этом богом забытом месте не наймет меня теперь на работу.

Это ужасно. Бэтти придется и дальше трудиться, потому что внучка, ее зона бедствия, теперь пожизненно безработная.

Аджита изо всех сил старается направить мои мысли в позитивное русло.

– Ну, нельзя же сказать наверняка. Думаю, ты можешь стать УТП для владельцев забегаловок. Когда они поймут, что твои невероятные сиськи привлекут к ним целую кучу озабоченных клиентов, то пойдут на все, чтобы заманить тебя к себе. Продажи виски «Джонни Уокер» взлетят до небес.

Я снова стону и опускаю голову на руки. Все это похоже на ночной кошмар. Почему я не могу проснуться?

– Итак, Дэнни упомянул, что вы слегка повздорили, – говорит Аджита, меняя тему, чтобы отвлечь меня от моего будущего, исчезающего на глазах. – Из-за чего-то вроде курсов сценаристов? Расскажешь мне свою, не предвзятую и Дэннистичную, версию?

Вместо того чтобы расписывать произошедшее, я передаю ей свой телефон, чтобы она прочитала сообщения.

– Боже, – выпучив глаза, говорит она. – Дэнни, когда же ты уже успокоишься? Ты уже показал, что умеешь сорить деньгами.

Раздраженная и голодная, я плетусь к холодильнику, открываю его, а затем осматриваю в поисках какой-нибудь закуски.

– Неужели так трудно понять меня? Неужели я слишком категорична, когда говорю, что мне не нужен богатенький мальчик, который будет мне все покупать? – Я нахожу остатки тертого сыра и начинаю запихивать их в рот, как попкорн.

– Совсем не слишком, – говорит она, встряхивая поднос с начос и поливая их гуакамоле. – Ведь когда я говорю о расизме, то не прошу одного-единственного белого человека взмахнуть волшебной палочкой привилегий и решить какую-то одну проблему. А говорю о том, чтобы расизма не было вообще. Я хочу лекарство, а не пластырь. – Она пожимает плечами. – Но многим богатым белым парням никогда не понять этого. Они всегда будут так думать. А почему бы и нет? Ведь это не раз срабатывало.