Они съели по пирожному, и Рейес попросила у Фабиана адрес пекарни, соврав, что это лучший мильфей в ее жизни. Фабиан скинул ей адрес, не скрывая гордости — в точности как жители Колонии-Маркони, которые каждый гол Рауля воспринимали как личную победу.

— Что ему надо? Хочет еще пострелять? Надеется, что в этот раз прицелится лучше и точно меня угробит?

— Приглашает тебя выпить в честь выздоровления.

Рейес скептически хмыкнула.

— Мы должны быть осторожными, Рейес. Только и всего.

— Вы просто параноики. Я предположила, что ваш осведомитель был наркоманом, и что? Разве я ошиблась?

— У тебя хороший нюх. Удивительно, учитывая, в каком шикарном месте ты выросла. Станешь отличным полицейским.

— Это ты так думаешь или Кристо тебе сказал?

— Шеф сказал. Если бы меня спросили, я признался бы, что у меня после каждого нашего обхода яйца сводит.

Рейес расхохоталась:

— Да ты поэт.

— А что такого, я правду говорю. И жена довольна.

— Так ты зачем пришел: проведать меня или трахнуть?

— Проведать. Но ты вышла в этой майке, и теперь я ни о чем, кроме секса, думать не могу. Мы же работаем вместе, Рейес: от тебя зависит, подстрелят меня на улице или нет. Значит, мы должны доверять друг другу, то есть ничего не скрывать. Если я хочу тебя, так прямо и говорю.

— Я тебя тоже. Что будем делать?

— А в чем проблема?

Рейес села к Фабиану на колени и почувствовала его эрекцию. Она приблизила губы к его покалеченному уху и прошептала:

— Будь осторожен, меня только заштопали.

Она не ожидала, что Фабиан окажется таким нежным любовником — он касался и целовал ее очень бережно, без спешки и неловкости. Время как будто остановилось.

Аншо говорил с трудом, прерываясь после каждой фразы, чтобы сделать глубокий вдох. Ему не хватало кислорода — то ли по причине болезни, то ли из-за шока от гибели отца. Элена включила диктофон. Они с Сарате молча слушали, не желая подгонять Аншо. Он подъехал на коляске к дивану, и мать взяла его за руку. Запинаясь и кашляя, он рассказал, как девять месяцев назад они с отцом ездили в Мадрид.

— Мне надо было сдать анализы, проверить…

— Анализ крови на насыщение кислородом. — Наталия сильнее сжала ладонь сына. — Они поехали вдвоем с Рамиро. Я всегда очень нервничаю, когда он сдает анализы… Результаты пришли плохие. Нам сказали, что времени мало, надо срочно искать донора. Меня эта новость просто придавила…

— А папу нет, по-моему. Он тоже нервничал, это да. Сказал, что мы не будем ночевать в Мадриде, а поедем в какую-то деревню в Сории.

— Но Сория не по пути из Мадрида в Ла-Корунью. — Сарате озвучил то, о чем подумали все, включая Наталию.

— Отец должен был там с кем-то встретиться. Он просил ничего тебе не рассказывать, мам.

Аншо постепенно восстанавливал в памяти события той поездки. Они остановились в небольшом пансионе в деревне, и Рамиро встретился на парковке с каким-то мужчиной.

— Он пошел один, но я видел его из окна. Не знаю, о чем они говорили... Папа передал мужчине деньги, причем не пятьдесят и не сто евро, а гораздо больше, толстую пачку.

Рамиро не объяснил сыну, что это за человек и за что он ему заплатил. Бросил лишь, что у них общие дела, но выражение лица у Рамиро изменилось, он успокоился и казался почти счастливым.

— После ужина он заказал десерт. Торт с виски… Знаешь, мам, как он его любил, всегда просил тебя приготовить этот торт на день рождения.

— Что это была за деревня? — прервала его Элена.

— Не помню. Там был зaмок, но далековато, на другом берегу реки, так что мы не пошли его смотреть. Еще помню того мужчину — рыжий и довольно толстый. И женщину, которая подавала нам ужин в пансионе. Ее зовут Дорита. Я запомнил, потому что имя меня рассмешило: Дорита, как чипсы «Доритос»…

Наталия отпустила руку сына. Она рассматривала геометрические узоры на плитке, как будто пытаясь решить головоломку, какие часто печатают в журналах: найдите верный путь, чтобы выбраться из лабиринта.

Зачем Рамиро поехал в Сорию? Кому он заплатил, кем был этот мужчина? С каких пор у мужа появились от нее секреты?

— Отец говорил тебе что-нибудь еще? Что-нибудь необычное? — продолжила разговор Элена.

— После ужина мы поднялись к себе, он уложил меня в постель, сел рядом и сказал: «Ты поправишься, обещаю». Так и сказал. И предупредил, что это должно остаться между нами, матери рассказывать нельзя…

— Он не говорил, почему был так уверен в том, что ты выздоровеешь?

— Есть только одно объяснение, — с отсутствующим видом прошептала Наталия.