— Поняла. Скоро буду! — бодро рапортую я и отключаюсь. И, вскрикнув, вздрагиваю: мой изрядно запыхавшийся, но довольный собеседник снова садится рядом и торжественно вручает гигантский рожок мороженого.

— Вот. Где-то читал, что хандру можно вытравить ударной дозой глюкозы. Вдруг поможет?

Я благодарна ему. За то, что вернулся и не бросил. За то, что запомнил, какие добавки я люблю. За то, что выслушал и утешил.

— Спасибо! — гнусавлю я. — Думаю, это должно помочь.

На меня наваливается приятная слабость и ворохи воспоминаний — побег от алкоголиков в сквере, похождения по пустому музею, обещание отблагодарить парня за спасение и угостить точно таким же мороженым, его подозрительные оговорки… К ряду безумных совпадений можно смело отнести появление Васи, и я, с удовольствием откусывая сливочный шарик, опять прилипаю к парню с расспросами.

— Ты совершенно точно назвал меня Юшей. Почему?

— В прошлый раз позабавила твоя реакция. А сегодня глянул на тебя и понял: тебе подходит. Юша ты, и больше никто.

Он так широко и красиво улыбается, что перестает казаться реальным, и я трясу отяжелевшей головой.

— Ты так и не представился.

Парень вздыхает; улыбка из обезоруживающей превращается в загадочную.

— У меня такое старческое, дедовское, воняющее нафталином имя… Я никому его не говорю. Чтобы не портить о себе впечатление. Но ты тоже можешь придумать мне подходящее прозвище. Согласен на него отзываться.

Я вгрызаюсь в хрустящий рожок и смеюсь:

— Это странно. Ты жутко странный.

— Ничего странного! Это единственный выход, когда тебя зовут Евпсихий или Акакий.

Я прыскаю и, едва успев прикрыть рот, разражаюсь громким хохотом:

— Тебя так зовут?! Ну… между прочим, первое звучит вполне неплохо!

— Да? А как тебе такое? — закатываясь от смеха, он сыплет вариантами неблагозвучных и откровенно похабных имен, и вскоре я начинаю умолять:

— Пожалуйста, прекрати, у меня уже лицо заболело!

От Лизы прилетает серия гневных сообщений. Приходится вернуться в бренную реальность.

— Папа призывает домой? — интересуется парень, и я зависаю — мне срочно нужно придумать для него подходящий ник, но ничего не находится… Киваю и, проглотив остатки рожка, удрученно встаю со скамейки.

Мы бок о бок идем по набережной — тени удлинились и протянулись на многие метры вперед, под фонтанами зажглась разноцветная подсветка, влюбленных парочек заметно прибавилось. Прогулка, которая должна была закончиться полным фиаско, продолжается непринужденно и весело — мы болтаем о японских мультфильмах, о стилях рисовки, о любимых героях, и щелкаем нашедшиеся в кармане парня орешки. Речи льются сами собой, а лицо, кажется, и вправду заклинило от улыбки.

Справа, одна за одной, меняются бесконечные плиты с граффити, со следующей на меня вдруг хищно оскаливается огромная, окруженная языками пламени акула. Спотыкаюсь о выщербленную брусчатку и с некоторым злорадством осознаю, что, с тех пор, как рядом появился этот странный блондинчик, я ни разу не вспомнила о Шарке.

— Павлин напыщенный, — прищуривается блондинчик и ускоряет шаг, и я вынуждена его догонять:

— Ты знаком с Шарком?

— Близко — нет. Но, если ты молодой, живешь в нашем городе и хоть немного интересуешься современным искусством, поневоле с ним пересечешься.

— А ты интересуешься?

— Ну… Как и все здесь, наверное. Его отец курирует культуру и лоббирует проведение массовых мероприятий на эту тему. Ради того, чтобы сынок почаще светил смазливой рожей в СМИ. В принципе, огромное ему спасибо — хоть какой-то движ и мотивация для талантливого народа. Все не по торговым центрам шмотки воровать и бегать от полиции.

— А ты, значит, бегал? — я никак не могу считать его мимику — парень будто вечно на расслабоне, но оговорки указывают на обратное.

— Всякое бывало, — колется он.

Мы сворачиваем с оживленной набережной вглубь района, и из тихих, безлюдных дворов быстро наползают сиреневые сумерки. Если дать волю воображению, они тут же материализуются в жутких сущностей и погонятся за мной со всех ног. Но парень в белой футболке надежно возвышается рядом, и привычный, заводящийся с полпинка страх отчего-то не срабатывает. Я опять как в тумане и в такой компании готова идти куда угодно.

На остановке тоже ни души — только что отошла переполненная маршрутка. В черных кустах за пластиковым павильоном испуганно шарится ветер, в их обрамлении безмолвно белеет кирпичная стена старого теплопункта.

— Погоди-ка… — парень останавливается и, порывшись в рюкзаке, достает из его глубин баллончик с краской. — Кто сказал, что ты не можешь стать художником?

Он вкладывает прохладный баллончик в мою поврежденную руку, и я в замешательстве смотрю в его красивое лицо. Оно транслирует спокойствие и уверенность.

Трясу баллончик, нажимаю на кэп и провожу по кирпичам чуть изогнутую, тонкую линию — именно такую, какую замыслила. Хлопаю глазами и, быстро и схематично, набрасываю весь рисунок — голубя, стремительно летящего над крышами.