— Сделаю батя — улыбнулся Коля, думая о чем-то своём.

–«Сделаю батя», — передразнил его отец, — без моего слова не сообразишь, бестолочь, всё тебе шляться где не попадя.

— Гриш… ну чего ты бурчишь, как бирюк. Али на службе, что не так? — примирительно сказала жена, выходя из сарая с курам, неся лукошко с яйцами. — Поспело уже всё, пошли казаки, вечерять будем. — Усмехнувшись сказала она.

Ели чинно, не торопясь. Григорий не любил когда ели суетливо, как сейчас, Кольша. Он поморщился.

— Коленька, ну чего ты так торопишься, — поспешила мать опередить мужа, чувствуя его плохое настроение.

За забором послышался негромкий свист,

— Кольша, ну скоро ты? Давай быстрее и так припозднились.

Коля, опустив глаза, тихо спросил. — Пойду я батя, робя ждут.

Отец молчал, недовольно нахмурившись. Дождавшись кивка матери, Колька встал из-за стола и будто растворился в пространстве.

— Гриш, как тебе дочь Остапа Шилова? Справная девица выросла. Пригожая, работящая, да и семья хорошая.

— Ну, ежели себе, то я не против. Согласен, хороша девка, в самом соку, — серьёзно ответил Григорий.

Катерина поначалу кивнула, улыбаясь, но когда до неё дошёл смысл, лицо её изменилось. Она замахнулась полотенцем.

— Вот, щас, вдарю по роже твоей бесстыжей, не посмотрю, что седина пробилась! «В самом соку», — ехидно передразнила она.

— Ладно тебе! Шуткую я, — рассмеялся Григорий. — Ну чего ты к парню пристала с женитьбой? Ему только восемнадцать исполнится. О службе надо думать, а не о женитьбе. Пусть погуляет, со службой определится. Трофим сказывал, что на должность хорунжего поставить хочет, но то Пётр Лексеевич решать будет. Ему у пластунов в сотне уважение заслужить потребно, поначалу. А ты ему житья не даёшь со своей женитьбой. Он и до дому уже не желает появляться, потому как не хочет слушать твои уговоры. Угомонись, Катерина.

— А чё тут плохого, что сына оженить хочу? Дождёмся, приведёт в дом горянку какую!

— Чем тебе горянки не угодили? Вон сколько казаков жён горянок имеют. Ничего, живут не тужат. Что Саня, что Трофим, и даже княжич Андрей — довольны, сыновей народили. Чего плохого, что кровь свежая прибыла?

— Нечего! Своих девок сколько справных — им то за кого замуж идти? Пустой разговор! Дай вам волю — под каждую встречную юбку лезть готовы! — разошлась Катерина.

Григорий, понимая, что переборщил с шутками и суждениями, благоразумно замолчал. Преданно глядя на жену, кивал, соглашаясь со всем.

— Чего раскивался как мерин? Думаешь, не знаю, что насмехаешься надо мной? Дождёшься ты у меня, Григорий Степанович! Получишь за всё былое и наперёд!

— Да угомонись, Катерина. Скажешь — ругаешься, молчишь — опять не так. Смотрю на тебя и проглядываю батю твоего, покойного. Ты такая же вредная становишься, как и он, — сказал Григорий не подумав.

— Значит, ещё и батя тебе мой не по нраву? Вредный, говоришь, был? — Лицо Катерины потемнело, как туча, а глаза засверкали молодым огнём и задором.

Григорий взбодрился, вспоминая, какая красивая и непокорная была его Катерина в девичестве. Почему была? — подумалось ему. — Она и сейчас красива в своём праведном гневе.

— Чего улыбишься? — насторожилась Катерина.

— Да вот, вспомнилось, как ты меня в ухо вдарила, когда я целоваться полез, — неожиданно рассмеялся он.

Катерина не удержалась и звонко рассмеялась в ответ.

— Так-то ж с перепугу! Кто ж так целоваться лезет? Даже за руку не подержал! Я девка не целованная была, парнями не балованная.

— Так я тебе и поверил! А кто с Сёмкой тискался? Видел я всё! — обиженно засопел Григорий.

— А чего ж ты до конца не досмотрел, как он в два уха получил?

— Правда, что ль? — удивился Григорий.

— Правда, правда! С чего ты думаешь, апосля, он так на меня взъелся? Так с того случая, не забыл!

— Вона как! А нам баял, что разонравилась ты ему.

— Да куда там! Через то он к Галке Сорокиной и переметнулся. Она по нему давно слёзы лила.

— Чёрт вас, баб, разберёт! — вздохнул Григорий.

— Вот и не лезь в дела бабские! Я ж не советую тебе, как сотней командовать, — поставила точку в разговоре Катерина, строго глядя на мужа.

Вчера провожал Андрея и Михаила. Лермонтов, удручённый расставанием с Лейлой, шёл мрачнее тучи и не проронил ни слова.

— Михаил Юрьевич, — начал я, глядя на его понурую спину, — а не подумать ли вам об отставке? Вы человек заслуженный, никто и слова не скажет.

— С чего бы, Пётр Алексеевич? — резко вскинул голову Лермонтов. — Только что в сотники произвели — и сразу в отставку?