Шрифт:
Здесь даже есть отдельный вид заработка у калмыков…
«Или у ногайцев? Хрен их знает! Их и не разберешь — кто из них калмык, а кто — ногаец!».
Вид заработка этот — откочевать к лету в окрестности Горячих Вод, поставить юрты и сдавать их в наем тем, у кого средств не хватает поселиться в нормальном доме! Сами же владельцы этих войлочных домов проживают неподалеку, в привычных веками кибитках.
«М-да… как думаю «приятно» проживать рядом со стойбищем кочевников! Лошади, верблюды, овцы, толпы немытых ребятишек, незамысловатый быт узкоглазых «ответственных квартиросдатчиков»!».
В памяти Плещеева имелось воспоминание, как непросто было договориться с хозяйкой. Основным аргументом в их пользу стала именно сезонность сдачи помещений приезжающим. С мая по сентябрь по сто рублей. Рублей четыреста получается, а Плещеев с напарником готовы были платить по сорок рублей в месяц, что в год составляло уже почти пятьсот рублей! И без нервотрепки с поиском квартиросъемщиков каждую весну!
Сорок рублей в месяц — цена здесь и сейчас очень немалая. Но найти помещение для проживания офицерам — та еще головная боль! Гарнизонные офицерские дома были, но всех желающих и нуждающихся вместить не могли. Строились еще дома для семейных офицеров, но… В час по чайной ложке! Так что условия у Плещеева и Гордеева были еще вполне пристойные.
Понятно, что в одиночку, сосед, подпоручик Гордеев, такие траты не потянул бы. Плещеев фактически сейчас платил две трети стоимости найма. Хорошо еще, что часть затрат, пусть и не такая большая, как хотелось бы, возмещалась финансовыми органами корпуса.
«М-да… а ведь раньше представлялось, что офицерский корпус Российской империи — «белая кость и голубая кровь»! Привилегированный класс! Да-да, как же! Может быть, и правда при Петре или чуть позже… До Екатерины примерно — это так и было. А вот с Павла и по настоящее время — уже так не думается! И тенденция такова, что дальше будет только хуже!».
Даже в Отдельном Кавказском Корпусе, где так же, как и Туркестанском округе…
«Ну, это уже — позже, ближе к концу девятнадцатого века!».
Так вот, для «кавказцев» и «туркестанцев» были положены увеличенные, практически удвоенные, оклады содержания. Потом еще всякие надбавки, выплаты…
«Х-м-м… пусть даже в год выходит около пятисот-шестисот рублей. Это — для обер-офицеров! Но ведь и траты-то какие?! К примеру, полный список форменного обмундирования простого пехотного поручика тянет рублей на двести в год. Пусть что-то компенсируется из казны, но далеко не большая часть!
В кавалерии — того больше! Каждому необходимо иметь две лошади. И если одна предоставляется казной, то вторую будь добр купить на свои. И установлены очень строгие требования к экстерьеру лошадей. Такая тянет еще рублей на сто, а то и сто двадцать. Купленный Плещеевым Чёрт — это, вообще-то, неформат! С жиру бесился гусарский корнет. Хотя… До двухсот рублей жеребец стоит. А в гвардии, как говорят, и вовсе — восемьсот, а то и тысяча рубликов отдай за красоту и чистоту породы четвероногого друга!».
В мыслях Плещеев вернулся к своему нынешнему дому и его квартирной хозяйке. Вообще, дела купчихи знавали лучшие времена. Покойный ее муж, царствия ему небесного, что помер около пяти лет назад, был при жизни купцом второй гильдии и дело вел крепко. Однако после его смерти, взявшей бразды в свои руки женщине пришлось переместиться в купеческом табеле о рангах на ступень ниже. И размах не тот, и капитал куда скромнее.
Первый, каменный, этаж ее дома разделялся на две части, в коих были торговые помещения. Справа от входа был отдел галантерейных товаров, а слева продавалась бакалея. Торговала купчиха всем помаленьку: в продаже в лавке были и крупы, и мука с сахаром, сухофрукты и пряности. Здесь же был небольшой ассортимент мануфактуры для покупателей попроще. Даже скобяных изделий и инструментов не чуралась.
На чистой половине лавки была все больше мелочовка: нитки с иголками, мыло разнообразное, небольшой выбор тканей, из тех, что получше. Зеркала и мелкие предметы обстановки — все эти шкатулочки, полочки и прочая дребедень. Но люди покупали! Пусть и не столпотворение было в лавках, но народ и простой, и что почище, заходил.
Прожив год в указанном флигеле, Плещеев немного узнал и о купчихе. Вряд ли бы она потянула дело, но ей помогали родственники: отец, тоже купец, проживавший в Ставрополе; старший брат, купец из Екатеринодара. Так что обозы, хоть раз в месяц, да приходили в лавку Белозеровой, обновляя ассортимент и запасы товаров. В свою очередь, Белозерова скупала что-то в окрестностях Пятигорска. Насколько знал корнет — в деле были шерсть, домотканина, вино, а также разные пряности. Все, что могли дать в товарооборот местные казачьи станицы и аулы аборигенов.
Единственный сын купчихи, юноша лет пятнадцати, учился в реальном училище Ставрополя и овладевал наукой «купи-продай» в лавках деда. Сама Варвара Прохоровна здесь в лавке не стояла, ибо невместно! Она же не лавочница какая-то, а купчиха! Для этого у нее был младший приказчик, по сути — продавец, паренек по имени Петр. Имелся и старший приказчик — Захар, который и ездил по ближним населенным пунктам, закупая всякое-разное.
Старший приказчик доводился какой-то родней купчихе, был невысок ростом, щупловат, трусоват, хитроват. Довольно неприятный тип, который совмещал в себе изрядную долю угодливости с проскакивающей в разговоре нагловатостью. Захар этот с женой проживал в другой стороне двора, в небольшом домике, который Плехов обозвал бы летней кухней.