Он лично проводил монахиню до ворот, которые с преувеличенной торжественностью открыл Ясенецкий.

— Какая девушка, — восхищенно проговорил московит, провожая взглядом спину сестры Катарины и ее красный, издалека заметный суконный чепец. — Я так и не понял из-за этого головного убора, какого цвета ее волосы? Вы ведь давно знакомы, не откажетесь меня просветить?

— Девушка? — удивленно посмотрел на него Видо, пытаясь понять суть вопроса.

— А вы не заметили? — с театральным ужасом воззрился на него московит. — Герр патермейстер, вы меня пугаете!

— Сестра Катарина — монахиня, — нахмурился Видо. — Уверяю вас, у меня даже мысли не могло возникнуть определять ее таким образом.

— Даже не знаю, восхищаться или сочувствовать, — отозвался ведьмак. — Ну а все-таки? Для блондинки у нее слишком темные брови, а косметикой она не пользуется…

— Еще чего не хватало! — вознегодовал Видо. — Она монахиня, повторяю вам! Как вообще вы можете думать о ней подобным образом? И, главное, зачем?!

— Сестра Катарина Смиренница — брюнетка, — невозмутимо сообщил подошедший к ним капитан. — Чистый смоляной цвет, если вам так хочется знать. И крупные кудри, когда сестра не заплетает их в косу. Не смотрите так возмущенно, герр патермейстер, я не имел чести это наблюдать. Горничные восхищались. Вряд ли эти сведения опорочат честь святой сестры, так что я не вижу плохого в небольшом удовлетворении любопытства.

— Вот, герр капитан меня понимает! — подтвердил ведьмак и спохватился: — Ворота же закрыть надо!

— Вилле, закрой, тебе ближе! — махнул рукой капитан дежурному рейтару. — Герр патермейстер, вы позволите обратиться к герру Ясенецкому с просьбой?

Видо, который догадался, о чем пойдет речь, и обрадовался смене темы, кивнул.

— А я думал, вы забыли! — Ясенецкий заулыбался.

— Как можно? — Капитан махнул рукой еще раз, и пара Йоханов вынесла из дома что-то большое и плоское. — Вы, помнится, говорили, что матрасы нужны, извольте, фрау Марта расщедрилась. Они, правда, старые, но чтобы бока не отбить — подойдут.

— Отлично подойдут, — согласился Ясенецкий, разглядывая несколько матрасов, уложенных на брусчатку, с алчным интересом. — Соломой набиты или шерстью? — И добавил, переходя на свою странную латынь: — Аутентично, однако.

…Что ж, посмотреть на это действительно стоило. Однако вскоре Видо пришлось признаться себе, что он не понимает. Ровно ничего не понимает в том, что и как делает московит!

Ведьмак, пусть даже не инициированный, обычно в чем-то превосходит простого человека. Сила и скорость могут иметь источником прирожденные колдовские способности. Однако в то, что недавний студиозус мог честно победить двух опытных бойцов-рейтаров, просто не верилось. До этого момента.

Видо смотрел во все глаза, как Ясенецкий с таким же спокойным и доброжелательным лицом, как всегда, укладывает на матрасы Уве и Якоба, показывая, как проделал это неделю назад. И еще раз. И еще. И снова.

Как там сказал фон Гейзель? Для ученого московит слишком хорошо дерется?

Среди буршей множество отличных фехтовальщиков, студенческие дуэли — давняя традиция, с которой власти даже бороться особо не пытаются. За полной бесполезностью попыток!

Драки у этой публики тоже излюбленное времяпровождение. Студиозусы дворянского сословия обычно фехтуют с детства, и многим ставили руку отменные фехтмейстеры, нанятые родителями. Кулачный бой ученый люд хоть и считает занятием грубым, недостойным образованного человека, но кабацкие пирушки буршей — дело особое, там свои понятия о лихости.

В семинарии Ордена драки, разумеется, были запрещены, но за них аколитов наказывали не так строго, как за непочтение к преподавателям, порчу книг или пропуск молитвы. Драки же… Там, где собралась толпа мальчишек разного сословия, состояния и характера — как без них?

Сам Видо не дрался никогда, его обходили стороной самые отчаянные задиры. Иногда он принимал это как должное, иногда накатывала странная глупая обида, что даже в этом его не считают своим. Но задираться первым он тем более не мог себе позволить, это совершенно не сочеталось с его понятиями о чести и правильном поведении. А вот видеть — видел, и довольно часто. И в семинарии, и потом.

Ясенецкий дрался неправильно. Вернее будет сказать, что он не дрался вовсе! Уве и Якоб, а потом остальные бойцы, вызванные капитаном, наскакивали на него, и казалось, что московита сейчас повалят и скрутят с легкостью, как и полагается! Но он — Видо вспомнил слова капитана о медведе и борзых! — с обманчивой плавной легкостью поворачивался, наклонялся, поднимал и опускал руки… И рейтары, то по одному, то по двое, отлетали от него сами или опускались на колени, шипя от боли в небрежно — так это казалось! — прихваченных Ясенецким руках.

Это было странно, непонятно и, пожалуй, красиво. Но от этого не менее обидно.

Дольше всех ведьмак возился с Йоханом Малым. Его он крутил, как ребенок крутит огромную куклу в свой рост — с некоторым усилием и все же успешно, потому что кукла податлива и не имеет своей воли.

— Дык это, а я понял, кажись! — вдруг заявил Йохан, отдуваясь и расплываясь в радостной улыбке. — Вовсе тут и нет секрета никакого! Просто надо мя-а-а-агонько так тянуть! Вот вроде как батюшка в трактире лишку хватил, и ты его домой ведешь. Вроде и дернуться не даешь, чтобы в канаву не сверзился, а при этом со всем почтением — батюшка ведь!