Видо почувствовал, что краснеет — жар предательски бросился в щеки, уши, пополз по шее.

— Действительно, — выдавил он. — Простите. Но вы можете назначить любой удобный вам срок, чтобы брать уроки… — Он представил, сколько уроков потребуется ведьмаку, не державшему в руках благородного оружия, чтобы догнать его, наследника Моргенштернов, получившего в подарок первую рапиру и фехтмейстера на свое шестилетие. Уши запылали просто позорно. — Простите, — повторил Видо. — Тогда я даже не представляю…

— Да бросьте. — Ясенецкий махнул рукой. — На что мне обижаться? Вы все правильно сделали. Эту сволочь пушистую нужно было остановить. — Он вдруг помрачнел и посмотрел туда, где на брусчатке виднелся четкий оплавленный круг. — Я клочки меха видел… Он же в настоящего кота вселился, так? Я об этом не думал раньше, а теперь понял. Этот кот, которого мы с Маринкой ловили, он местный был, наш, питерский. Вряд ли у вас тут мейн-куны водятся. Эта сволочь взяла домашнего кота, которого кто-то любил и теперь ищет!..

Он осекся, и Видо понял, что аналогия проста, даже слишком. Ясенецкий ухитрился подумать о коте, погубленном фамильяром, но ведь ясно, что на самом деле это мысли о нем самом, вырванном из родного мира. И… он действительно думает, что Видо был прав?!

Горло опять сжалось, глаза позорно защипало. Лучше бы упрекал! Пусть бы высказал, что Видо своей гордыней и безответственностью поставил его под удар…

— Скажите, герр патермейстер, а сколько вам лет? — спросил вдруг Ясенецкий. — Я что-то никак понять не могу.

Перед ответом Видо почему-то помедлил, хотя никакой тайны, конечно, в этом не было и быть не могло. Просто впервые пришло на ум, что у них с Ясенецким все-таки есть нечто безусловно общее. Ну, кроме любви к хорошему кофе и интереса к Декарту, о котором они так и не поговорили.

— Мне двадцать пять, — уронил он наконец. — Да, мы ровесники. Забавно.

— Я думал, вы старше, — слегка удивился ведьмак.

— Сутана добавляет возраста, — пожал плечами Видо. — Как и мундир.

— Ну да, ну да! — подхватил Ясенецкий. — А бессонница, нерегулярное питание и переживания — это прямо молодильные яблочки! Кстати, вы ведь ради этого постились? Вроде как перед боем?

— Да, — удивился в свою очередь Видо. — Это ради благодати. Силы, дарованной мне Господом. А что?

— Но теперь пост кончился? — настаивал зачем-то Ясенецкий.

— Ну… — Видо вспомнил, какой сегодня день недели, и неуверенно кивнул. — Да, пожалуй. Ближайший постный день послезавтра.

— Тогда надо кофе сварить, — сообщил ведьмак. — Со сливками, на яичном желтке и с карамелью! Вам сейчас очень нужно, не спорьте, ладно?

— Как скажете, — послушно отозвался Видо. — Я… буду чрезвычайно благодарен. И к слову… Насчет этого приступа…

Покраснеть сильнее он уже вряд ли смог бы, но беспомощно замялся, не зная, как объяснить и попросить…

— Да, вам бы отдохнуть, — согласился Ясенецкий. — Часто у вас такое?

— Я непременно отдохну, — пообещал Видо, и спокойная любезная улыбка, с которой дворянин должен говорить о таких вещах, чтобы не выдать своего волнения, примерзла у него к губам. — Полагаю, теперь в моей жизни будет довольно отдыха.

— Это вы о чем? — немедленно вскинулся слишком уж чуткий ведьмак. — У вас что, неприятности какие-то будут? Из-за этого всего?

— Понятия не имею, — снова пожал плечами Видо. — Мне в любом случае придется подать в отставку. Человек, пораженный безумием, не имеет права служить клириком и подвергать опасности тех, кто на него рассчитывает. Сегодня мне это стало совершенно ясно, за что я отдельно вам благодарен…

— Стоп! — выдохнул Ясенецкий и даже ладонь выставил перед собой. — Какое, нафиг, безумие? То есть извините, конечно, что-то меня занесло. Это вы про свой приступ?

— Ну да… — с трудом проговорил Видо, которого снова швырнуло от великолепного бесстрастного смирения до мучительного стыда и желания провалиться сквозь землю. — Это безумие… Наследственное безумие Моргенштернов, мой род подвержен ему уже не одно столетие. Проявляется каждый раз иначе, мне вот не повезло так… Но бывает и хуже, прадедушка по отцовской линии воображал себя боевым жеребцом и требовал особые доспехи…

Он снова с трудом улыбнулся.

— Герр патермейстер, — сказал ведьмак как-то особенно мягко, даже ласково. Так врачи говорят родственникам и близким, что пациенту осталось совсем недолго. — Честное слово, мне прямо жаль нарушать вашу восхитительно мрачную уверенность, что все плохо и будет еще хуже. Семейное безумие — звучит пафосно и где-то даже респектабельно. Особенно для идиотов, которые считают, что психические заболевания романтичны и делают их особенными… Ах да, так вот о чем я! С чего вы взяли, что безумны? Вам это врач сказал?