Вспомнился вчерашний разговор о провидении — Ясенецкий после него ушел задумчивым, и как знать, что за зерно упало на ниву его души? Вдруг получится шаг за шагом, беседа за беседой сковать оружие против демонического соблазна Той Стороны и вручить его московиту… А времени все меньше! Если предположения насчет кота верны, эта тварь нападет по дороге в чужую деревню или прямо в ней. И неизвестно, чем все закончится.

«Господь мой — пастырь мой, — твердо сказал про себя Видо. — Верю, что он устроит все по воле своей и защитит душу мою от козней Врага…»

— Я сегодня не буду завтракать, — сказал он вслух, одеваясь. — Проведу это время в часовне за молитвой. Чем строже пост, тем больше от него благодати.

— Ох, ваше сиятельство… — Камердинер только головой печально покачал, зная, что повлиять на решение Видо не получится, но переживая о нем, словно о ребенке, которого привык опекать. — Как вам будет угодно. Готовится что-то, значит?

— Верно, — кивнул Видо, наматывая на запястье четки и поправляя святой знак поверх сутаны. — Через три дня выезд за ведьмой, притом на чужой земле. Кстати, Фридрих Иероним, герр Ясенецкий поедет со мной, позаботься, чтобы у него было все необходимое к этому времени.

Камердинер молча поклонился, а Видо вздохнул. Три дня… и все может полностью измениться.

Вчера его снова мучила бессонница, и тревожные мысли лезли в голову одна за другой. Видо представлял все возможные исходы, включая, разумеется, самые печальные. Что, если кот все же добьется своего и уведет ведьмака на Ту Сторону? А что, если Ясенецкий случайно погибнет при стычке с котом? Или кто-то из рейтаров окажется соблазненным приспешником демона и ударит в спину? И, конечно, вдруг самому Видо не хватит божественной благодати для сражения? Нет, Господь не может от него отступиться, он всегда с теми, кто ему верен, и все же… Истинный клирик может лишиться силы, обычно это происходит из-за непростительного греха, но вдруг повлияет безумие, признаки которого Видо чувствовал в себе все чаще? Эта странная слабость души в сочетании с диким страхом, бессмысленным и беспощадным, лишающим воли… Что, если это случится в тот самый момент?!

«Господи, спаси и помоги! — подумал он, выходя во двор и направляясь к часовне. — Прошу не ради себя, но ради исполнения службы, которую ты на меня возложил. Ибо должен я защитить паству твою и не допустить волка исхитить одну из овец твоих…»

Он вспомнил, как молился ночью, поняв, что все равно не сможет уснуть, пока не обретет душевный покой. Истово до отчаяния, вкладывая в молитву всю свою веру в милосердие Господне! Сомнения Фильца и его собственные сплетались воедино, к ним прибавлялись письма отца, который настаивал на возвращении Видо к светской жизни…

У него долг перед семьей! Молодой Шелленберг, сын старого отцовского соперника, уже добился должности младшего помощника министра — и это в его-то годы! А Видо в том же самом возрасте всего лишь мейстер провинциального капитула! Стыд и позор, все поколения Моргенштернов смотрят на него с осуждением… Что он себе возомнил, что Господь лично избрал его для какой-то великой миссии? Дар клирика — это важно, конечно, однако никто не требует от наделенных им отдавать себя Ордену целиком! Если уж сыну и наследнику так необходимо рисковать жизнью в погоне за собственной блажью, пусть заключит достойный брак и продолжит род, чтобы несчастный случай, возможный на его службе, не пресек линию крови Моргенштернов…

«Неужели я действительно делаю это из честолюбия, как заподозрил Фильц? — в смятении спросил себя Видо, опускаясь на колени перед алтарем. — Пытаюсь доказать отцу, что выбрал верную дорогу, или генерал-мейстеру Фальку, что он во мне не ошибся? Нет ли во мне червоточины, которая толкает на служебное преступление из гордыни? — И сам себе ответил: — Нет же, дело совсем не в этом! Я просто хочу прекратить череду бед, которая иначе начнется снова! Да поможет мне в этом Господь, ибо он видит мое сердце и знает, что в нем нет жажды славы или заслуг… А отец с его требованиями? Об этом я подумаю потом…»

…Сколько времени прошло за молитвой, он не смог бы сказать точно и прервался, только услышав колокол — тот пробил то ли восемь, то ли девять раз. Поднявшись на ноги, Видо глубоко вздохнул и немного потянулся, разминая затекшее от неподвижности тело. Он часто забывался в молитвенном труде, это общее свойство всех истинных клириков и преимущество, посланное им Господом, иначе исполнять службу мейстера с ее постоянным напряжением духа было бы сложнее.

А за стенами часовни, судя по звукам, шла обычная жизнь капитула, там уже позавтракали, теперь фон Гейзель гонял отряд на обычной тренировке, и Видо напомнил себе, что Ясенецкому нужны уроки верховой езды. А времени почти нет! Если за три дня московит не научится держаться в седле хотя бы на легкой рыси и по ровной дороге, придется брать для него коляску. Возможно, кстати, ее и так нужно взять, на случай если ведьма натворила достаточно для ареста. Вдруг это не ловушка кота, а обычное служебное дело?

Выйдя из часовни, Видо опять глубоко вздохнул, оглядывая почти пустой передний двор, только пара рейтаров стояла на посту. Интересно, что делает будущий ведьмак? Отрабатывает жалованье, таская воду на заднем дворе? Или уже поступил в распоряжение фон Гейзеля? Капитан все-таки хочет понять тот странный прием и теперь знает, что возможностей для этого не так уж много. Сегодня пятый день, как Ясенецкий в капитуле, как быстро летит время! И остается его все меньше…

«Кофе хочется, — признался сам себе Видо, проходя по двору в сторону допросной. — Но не потакать же себе всякий раз! Чем больше уступаешь желаниям, тем сильнее они становятся! Попрошу московита сварить после обеда, это будет уместно и правильно. Возможно, даже окажется хорошим поводом для очередной беседы…»