И твари...

Седой протер линзы, не веря глазам. Дневные твари — те, что рвут любого за стенами, пока солнце в зените — сопровождали путника. Не нападали. Шли рядом, как... как охрана?

У самых ворот человек остановился. Поднял руку — простой, почти небрежный жест.

И твари разбежались.

За секунду вся территория перед фортом опустела. Впервые за годы службы Седой видел пространство у стен совершенно чистым днем. Ни одной твари. Словно их никогда и не было.

— Мать моя... — выдохнул напарник. — Ты это видел?

Седой молча кивнул.

— Открывай ворота, — тихо сказал Седой.

— Но...

— Открывай. Ты хочешь отказать тому, кто может ЭТО?

Ворота открыли. Человек вошел спокойно.

— Кто ты? — спросил Седой, разглядывая странника.

Молодой мужчина с потухшими глазами. В зрачках — отблески чего-то нечеловеческого.

— Проводник, — ответил он глухо. — Ищу... Кое-что на севере. Можно переночевать?

— Конечно. Идем, обсохнешь.

Они повели его в комендатуру, а Седой не мог отделаться от странного чувства. Будто не человека впустили, а что-то иное. Что-то, притворяющееся человеком.

Но какая разница? В Мешке все меняются. Главное — выжить еще один день.

А снаружи дождь усиливался, словно предупреждая о чем-то худшем.

Что-то надвигалось с севера. Что-то, ради чего стоило молиться всем забытым богам.

Если бы молитвы что-то значили в Мешке.

Егор проснулся от чужой боли.

Она накатила волной — острая, пронзительная, где-то совсем рядом. Крыса в стене форта попала в ловушку. Он чувствовал, как жизнь покидает маленькое тельце, как затихает паника, сменяясь холодной пустотой.

Но это была не единственная смерть этой ночью. В его снах умирали другие — снова и снова, бесконечной чередой.

Химера растворялась в воздухе Пустоши, её изменённое тело не выдерживало двойной дозы пыли. Её последние слова эхом отдавались в памяти.

Кардинал уводил радиоактивных химер от группы, зная, что не вернётся. Взрыв рад-гранаты освещал подземный паркинг последней вспышкой.

Кроха с гранатой, улыбающийся окровавленными губами: "А я... нашёл выход из Мешка..."

Все они погибли, чтобы он мог выполнить миссию. Чтобы довёз черный камень и спас западный сектор от гибели.

Егор сел на жёсткой койке, прижав ладони к вискам. Три недели прошло с того дня, как он покинул Пустошь. Три недели, как остался совсем один. И с каждым днём становилось только хуже.

Открыл глаза. Серый свет просачивался сквозь узкое окно казармы. Дождь барабанил по крыше — вечный аккомпанемент Мешка. Капли стучали по жести с монотонностью метронома, отсчитывая секунды его жизни.

Вокруг спали дружинники. Каждый излучал свой эмоциональный фон, и Егор чувствовал их всех. Тревожные сны молодого парня у двери — кошмары о тварях, разрывающих его отряд. Спокойная усталость ветерана у окна — он давно смирился с жизнью в Мешке. Притуплённая тоска вахтенного, думающего о доме, которого больше нет — жена и дети остались по ту сторону двадцать лет назад.

Новая способность, дар Мешка, не давала покоя. Он чувствовал эмоции всех живых существ вокруг — людей, тварей, даже мелких грызунов в стенах. Поначалу это сводило с ума. Чужие страхи, боль, радость накатывали волнами, грозя смыть остатки его собственной личности.

Тихо оделся и вышел во двор. Дождь сразу же облепил лицо мелкими холодными каплями. Привычное ощущение.

Часовой на стене обернулся — волна настороженности, быстро сменившаяся узнаванием. Молодой дружинник, Патрон кажется, смотрел на него со смесью страха и восхищения. Слухи о человеке, которого твари не трогают, уже разошлись по форту.

— Не спится? — окликнул его знакомый голос.

Седой стоял на крыльце комендатуры, попыхивая трубкой. Старый дружинник был одним из немногих, чьё присутствие не давило. Его эмоции были приглушёнными, словно выцветшими от времени — усталость, помноженная на годы службы, создавала ровный фон без резких всплесков.

Егор кивнул, подходя ближе.

— Опять сны?

— Можно и так сказать.

Седой изучающе посмотрел на него, затем махнул рукой:

— Пойдём, покормлю. Новости есть. Большие новости.

***

В маленькой кухне при комендатуре было тепло. Печка потрескивала дровами, на плите булькала каша. Седой поставил перед Егором миску, налил кипятка из пузатого чайника.

— Ешь давай. Тощий ты какой-то стал. Две недели у нас, а всё кожа да кости.

Егор взял ложку. И замер.

Каша была сварена с мясом. Он чувствовал его — отголоски страха животного перед смертью, тупую боль удара, мгновенную вспышку паники, когда нож перерезал горло. Всё это осело в волокнах мёртвой плоти, и теперь кричало ему в сознание.