Катенька пыталась со мной связаться, чтобы известить меня о приглашении на вечерний чай к Императрице-матери. Это я узнал, сам её вызвав. А ещё, как она сказала, меня с нетерпением ожидает Великий князь Николай.

Вот это уже интересно, так как мне давно надо бы с ним поговорить по душам.

Так что мне было над чем подумать по дороге.

Я, конечно, не политик. Не генерал. Даже не чиновник. Но я — человек, который знает больше, чем положено. Я знаю, что через семь лет, в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года, произойдёт восстание. Тайные общества, заговоры, офицеры, потерявшие веру в порядок, будут стоять на Сенатской площади, требуя конституции, свободы, перемен. Они будут готовы умереть за идею. И они действительно умрут. Или исчезнут в Сибири. Растают, как дым над костром.

Вот если бы я мог предотвратить это…

Если бы сумел направить энергию их недовольства в нужное русло…

Не ради себя, а ради страны. Ради людей. Народа. Ради тех, кто просто хочет жить лучше.

Самое сложное — вовсе не предупредить. Это я могу сделать легко. Можно намекнуть кому-то из доверенных лиц Императора, можно передать записку графу Бенкендорфу, можно даже попробовать поговорить с Николаем Павловичем. Но тогда меня обвинят в связях с заговорщиками. Или, того хуже — в пророчествах. А в России мало что страшнее, чем человек, который «знает» больше, чем должен.

Нет, нельзя просто сказать: «Государь, через семь лет году на Сенатской площади будет бунт». Меня либо посадят, либо отправят лечиться. Либо ославят, как кликушу, и заставят исчезнуть.

Нет, нужно действовать тоньше.

Что если создать легальный канал для выражения недовольства? Например, начать с малого — позволить офицерам обсуждать устройство армии, политику, образование. Создать клубы, где можно говорить без страха. Не как место заговора, а как полигон идей. Пусть они высказываются, пусть пишут свои проекты. Главное — чтобы всё это было под контролем. Чтобы стало не взрывом — а началом диалога.

Можно начать с молодых офицеров, вернувшихся из заграничных кампаний. Те, кто видел Европу, поняли, что Россия — не единственная страна, где есть порядок. Можно показать им, что перемены возможны, но не через кровь, а через закон. Можно дать им роль в управлении, а не только в строю.

Но как сделать это так, чтобы не вызвать подозрений? И чтобы эти клубы не скатились в пустое бунтарство и привычное сотрясение воздуха.

Решение пришло само, когда я в очередной раз спорил с Виктором Ивановичем, который, как обычно, с лёгкой иронией, излагал мне своё видение реформ:

— Знаешь, Александр Сергеевич, государям нравится, когда им дарят идеи в красивой упаковке. Особенно если эта упаковка называется «патриотизм». Хочешь что-то изменить, сделай это через укрепление армии, через развитие образования, через модернизацию. Говори о силе, а не о правах. О чести, а не о свободе. Тогда тебя услышат.

В этом мой тульпа прав. Всё дело в форме.

Поэтому я решил начать с предложения, которое должно понравиться и Александру, и его окружению. Предложить создать «Общество военно-технического прогресса» — организацию, которая займётся внедрением новых технологий в армию, обучением офицеров, изучением европейских систем управления. Под предводительством Великого князя Николая Павловича, разумеется. Пусть он станет символом, а я — исполнителем и генератором идей.

В рамках этого общества можно будет собирать самых активных, самых мыслящих офицеров. Обучать их не только тактике, но и государственным делам. Показывать, что реформы возможны не только через переворот, но и через реформы. Через науку. Через опыт. В конце концов через их личное участие в жизни крестьян или обычных солдат.

Пусть они думают, что я помогаю флоту.

Пусть адмирал Грейг думает, что я улучшаю связь и строю самолёты.

Пусть Императрица считает, что я развиваю экономику и ищу способы досыта накормить народ.

А я тем временем буду строить что-то большее.

Не революцию, а эволюцию.

И я выбрал свой путь.

Не как заговорщик.

Не как революционер, а как человек, который умеет видеть потоки.

Не только эссенции, но и времени.

— Ваше Императорское Высочество, — начал я, когда мы после чая отправились с Николаем Павловичем в парк, чтобы поговорить, — Разрешите мне кое-что изложить. Как человеку, который видит течения времени.

Великий князь внимательно посмотрел на меня. Он понял: если я начинаю разговор так необычно, значит, речь пойдёт не о самолётах и не о дорогах. А о чём-то гораздо более деликатном.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич.

Я немного помедлил. Слова давались с трудом — слишком многое зависело от того, как они прозвучат. Но я уже принял решение. Лучше рискнуть сейчас, чем потом оплакивать кровь на Сенатской площади.

— В ближайшие годы, скажем лет через пять — семь произойдёт восстание. Офицеры, объединённые идеей реформ, устроят нешуточные волнения и потребуют конституции, свободы и перемен. Это будет не просто бунт. Такое выступление станет первым серьёзным ударом по нашему порядку. И он будет жестоко подавлен, что не добавит спокойствия в стране.