– Даже здороваться не хочу с тобой. И чего ты ходишь? Чего ты ходишь, Ирод? Чего опять высматриваешь? Остальных хочешь выманить? Да негодные они. Один - сухорукий, а второй - еле живой. Чахотка у него. Весь день лежит, кашляет.

– Василий Егорыч?
– удивился и встревожился Михась.

– "Василий Егорыч"?
– как бы передразнила женщина. И на длинной худенькой шее вздулась синяя жила.
– Забирай его. Забирай нас всех. Мучители!

Из полуоткрытой двери вышел на крыльцо Бугреев.

– Ну, будет, Софушка, будет. Перемени пластинку, - сказал он.
– Что ты, Софушка, опять пристала к хлопцу. Иди в дом. Здравствуй, Михась.

– Здравствуйте, Василий Егорыч!

Михась не видел Бугреева месяц с лишним и сейчас не сразу узнал его: так изменился, постарел Бугреев за этот месяц. Даже как будто сузился в плечах. Или это черная тесная куртка его так сузила. Лицо позеленело, щеки ввалились. Совсем побелели виски. Но Василий Егорович улыбался:

– Очень рад тебя увидеть, Михась. Хотя я немножечко перед тобой виноват. Прихворнул я тут немножечко. Кашель меня какой-то уже вторую неделю колотит. И в чем дело - понять не могу. Еще раз здравствуй, протянул он Михасю сухую, горячую руку, спустившись с крыльца. Немножечко у меня не получилось против того, как я тебе обещал. Всего шесть штук сделали. И Феликс опять сильно хворал, - показал глазами на высокого, болезненного вида паренька, вышедшего из-за угла дома и выжидательно стоявшего в отдалении.
– Словом, сам соображаешь, Миша, на одной бульбе сильно не потянешь. И даже соли долго не было. Вчера один знакомый полицай, спасибо, килограмм соли принес. Мотоцикл ему починяю.

Михась хотел тотчас же сообщить, что Казаков обещает подарить Бугрееву пару овец, но воздержался, не сообщил. Неудобно это может вот так сразу получиться.

– А вообще дела идут нельзя сказать, что плохо, - продолжал улыбаться Бугреев.
– Придумал я тут одну штуку, потом покажу. Может, наладим настоящее производство.

– Ты хоть оденься, Ирод!
– крикнула женщина с крыльца. На этот раз она Иродом назвала не Михася, а мужа. Должно быть, у нее такая поговорка. Ведь не лето, опять застудишься. Не молоденький.

– Не молоденький - это правильно, сейчас оденусь.

Василий Егорович ушел в дом.

Во дворе остались Михась и носастый длинноногий, как журавль, Феликс в черном коротком плаще и в детской кепке с пуговкой на макушке.

По-прежнему издали Феликс молча смотрел на гостя. Потом спросил:

– А пистолет у тебя есть?

– А что?

– Просто так, интересуюсь...

– Нет у меня пистолета, - сказал Михась.

– Нету?
– удивился Феликс и подошел поближе.
– Как же ты можешь быть партизаном без пистолета?

– А откуда ты знаешь, что я партизан?

– Вижу. Что я, тебя первый раз, что ли, вижу? И потом, я помню, когда ты тут работал. Я тогда болел, учился в лесной школе. Меня взяли домой перед самой войной. И мои братья тогда приехали из Минска на каникулы. Мои братья, ты же знаешь, тоже были потом партизанами.

– Почему это - "были"?

– Мать все время плачет, считает - они погибли. И говорит, ты их увел в партизаны. Она все время ругает тебя. А батька, напротив, считает, что ты ни при чем, раз идет такая война...

– Конечно, я ни при чем, - сказал Михась.

Феликс переступил с ноги на ногу, поежился.

– У тебя закурить нету?

Михась почти презрительно осмотрел, как смерил с ног до головы, худенького Феликса:

– И ты еще куришь?

– Иногда, если есть табак.

– Вот оттого ты такой, - указал пальцем Михась.

– Какой?

– Ну, какой ты сейчас...

– А какой я сейчас?

– Ну что я тебе буду объяснять! Ты же сам знаешь. Ты худущий, как... как скелет. И еще куришь...

Феликс, однако, не обиделся, снова переступил с ноги на ногу.

– А ты? Ты не куришь?

– Давным-давно. Бросил эту глупость и забыл.

– Это как раз не глупость. Если ты хочешь есть и закуришь, ты опять сытый.

– А ты что, хочешь есть?

– Нет, мы недавно ели.

– А то я могу тебе хлеба отрезать, - стал снимать с плеча мешок Михась.
– Пожалуйста.

– Да не надо. На что это, - как бы отодвинул его рукой Феликс.
– Ты к нам пришел и вдруг... Что мы, голодные, что ли? Отец, ты знаешь, как бы осердился.
– Феликс опасливо покосился на окна.
– Отец теперь стал очень сердитый. Раньше был веселый, а теперь узнать нельзя.

– Все теперь сердитые, - опять закинул за спину мешок Михась.

– Без пистолета тебе плохо, - швыркнул носом Феликс. И сразу улыбнулся: - А у меня есть пистолет. Итальянский. И две обоймы. Полные. Полный комплект.

– Откуда?

– Мне один парень дал, бывший комсомолец. На хранение дал. Еще весной. Но его забрали в гестапо.

– Кого забрали?

– Этого парня. А пистолет у меня хранится. Никто, кроме Евы, не знает где. И то дурак, что ей сказал...

– Покажи, - без особой заинтересованности попросил Михась.
– У меня тоже был итальянский.