На крыльцо вышел Василий Егорович. Он медленно, держась за поручни, спускался с крыльца, в ватной телогрейке, в стареньких подшитых валенках, хотя было еще не холодно.

– Потом, - увидев отца, почти прошептал Феликс.
– Потом покажу. Я сам в партизаны все равно не пойду. Мне характер не позволяет. И кроме того, я болею. У меня рука не действует. Я с детства сухорукий.

Втроем они вошли в деревянную пристройку за домом. Здесь когда-то, еще до войны, был коровник, а теперь - мастерская. Верстак. Большие и малые тиски. На верстаке - паяльная лампа, молотки, зубила, дрель, метчики. На стене, на вбитых в стену крюках, - два велосипеда. Под ними - ведра, кастрюли, примус, две железные печки, чайник без, носика, самовар.

У верстака - полуразобранный мотоцикл.

Мотоцикл этот - мечта детства - сразу же привлек внимание Михася. Он даже протянул было руку, чтобы потрогать кожаное сиденье. Но это выглядело бы несолидным. И он показал рукой на кухонную утварь у стены, на изломанные ходики, улыбнулся:

– Значит, по-прежнему есть заказчики?

– Заказчики-то есть, да толку от них мало, - поднял Василий Егорович с пола обрывок резинового шланга и бросил его в угол.
– Плохо платят, задерживают плату. Ни у кого ничего нет. В прошлом году было лучше. И мукой платили, и солью, и сахаром. Масло даже приносили. А сейчас худо...

– А немцы как? Теперь уж вас не тревожат?

– Немцы?
– Бугреев вдруг засмеялся. Засмеялся и закашлялся, да так, что пот выступил на лбу. Прислонился к верстаку, взялся за грудь.

– У вас, наверно, температура, - испуганно посмотрел на него Михась.

– Все может быть, - согласился, откашлявшись, Бугреев.

"Вам бы прилечь сейчас", - хотел еще сказать Михась. Но не сказал. Таких слов нельзя говорить Василию Егоровичу. Он сам знает, что ему делать.

– Немцы, говоришь?
– вытер губы платком Бугреев.
– Немцы, Миша, нас уже мало тревожат. Потревожили, как видно, достаточно. Пустыня. Пустыню сделали тут. Глухо. Никого нету. Нечего теперь делать тут немцам в нашем углу. Кладбище, овраг и речка. Из артиллерийского склада давно уже все вывезли. Тихо. Делай что хочешь. Хоть караул кричи. Только знакомые жители из Жухаловичей иной раз по старой памяти заходят. Заказчики, - улыбнулся он.

Михась все-таки не выдержал, ласково потрогал кожаное сиденье мотоцикла, прислоненного к верстаку.

– Вот я себе такой обязательно заведу, когда кончится война. С коляской.

Феликс, все время молча и как-то безучастно стоявший у дверей, ухмыльнулся:

– А когда она кончится?

– Война? Когда будет наша победа, - заученно ответил Михась и попробовал сесть на мотоцикл.

– А когда будет наша победа?
– еще шире ухмыльнулся Феликс.

– Перестань!
– прикрикнул на него отец.
– Нечего тут дурачка разыгрывать. Это, Миша, ты знаешь, чей мотоцикл? Это мне один полицай его привел в починку. Да ты, наверно, помнишь, был у нас здесь в МТС ученик Микола Шкулевич. Он старше тебя, наверно, годика на четыре...

– Он что теперь - полицай?
– округлил глаза Михась и не стал садиться на мотоцикл.

– Угу, - кивнул Василий Егорович.
– У него старший брат даже какой-то начальник в полиции. И вот достали себе эту машину, только поломанную. Обещал за починку заплатить мукой. Вчера принес соли.

– Сволочи, - покосился на мотоцикл Михась.
– Если б не было у нас полицаев и разных предателей, мы бы" немцев легко расколошматили. Это все так считают... Микола, ах сволочь! Был верзила такой. Все драться ко мне лез. Встретил бы я его сейчас...

– Вот эти возьми, - показал Феликсу Василий Егорович на большие кузнечные клещи.
– Донесешь?

– Донесу, - мотнул птичьей головкой Феликс. И перекинул тяжелые клещи через плечо, одним концом засунув за пояс.

– А ты, Миша, бери разводные ключи, этот молоток, зубило. И пошли. Мешок свой можешь здесь оставить. Ничего с ним не случится.

Сам Василий Егорович вынес из мастерской небольшую саперную лопатку и низенькую, на крошечных колесиках тележку. Покатил ее за собой.

Они вышли во двор и направились через огород по изрытому кочковатому картофельному полю в сторону реки. Длинные плети ботвы, уже неделю назад выдернутые из земли, цеплялись за ноги.

8

У оврага Василий Егорович остановился:

– Помнишь, Миша, как мы с тобой тут трактор вытаскивали? Так ты тогда и не признался, кто тебе озоровать помогал.

– Что уж теперь вспоминать, - смутился Михась. Но воспоминание это, как теплым ветром, приятно опахнуло его. И тотчас же угасло.

По тропинке, давно протоптанной множеством ног, они гуськом прошли по краю оврага и свернули в густой бурьян.

– Здесь вот у нас лежат главные поросята.

Василий Егорович разгреб сухие стебли колючего репейника, и Михась увидел огромную, действительно похожую на свинью бомбу.

Феликс толкнул ее ногой, но она ничуть не стронулась с места.

– Сотка, - определил Михась.
– Как же она сюда попала?

– Она не сюда попала, - ухмыльнулся Феликс.
– Она вон где была, протянул руку в ту сторону, где все еще свежо зеленела болотная трава. Это уже мы ее сюда перетащили - батя, Ева и я...

– Безобразие. Называетесь партизаны, - сурово взглянул на Михася Василий Егорович.
– Вы же информацию должны давать войскам, где что по эту сторону находится. Этого немецкого склада уже, наверно, месяца три здесь нет. А наши недавно бомбили, намеревались, видимо, попасть в склад; Десять вон каких бомб сбросили. Напрасно. И четыре не взорвались. Мягкий грунт, болото. Мы их еле оттуда вынули...