Он снова пожал плечами и сказал:

– Ничего особенного. Она хотела целоваться по пять минут подряд, потом говорила что-то типа «я хорошая христианка», а потом мы снова целовались.

– Что ж, поздравляю, – сказала я. – Ты официально получил статус «Пососался в школе». Мне, наверное, не удастся достичь этого рубежа, разве что с другой девчонкой, что, по мнению большинства, вполне вероятно. Вообще-то, я даже не против, но сейчас это будет больше похоже на показательное выступление перед кучкой придурков…

– Что случилось? – спросил он. – Что сделал Джейк?

– Странно, что ты не слышал.

– Слышал, но от людей, которых там не было. И от Джейка.

– И что он сказал?

– Не хочу повторять. Я никогда не слышал, чтобы он так сильно и так долго злился. По-моему, ты его опозорила.

– Отлично.

– Так что он сделал?

– Загнал меня в угол у шкафчиков и пригласил на бал. Он поспорил со своими друзьями, что я соглашусь, – как в кино девяностых. Потому что, ну ты знаешь, я ж себя не уважаю. Я сказала «нет», а он все спрашивал почему и говорил, что, если не приведу вескую причину, должна буду согласиться.

Джеффри сказал:

– Но он же тебя отпустил в итоге?

– Да, только чуть мне руку не оторвал, пытаясь удержать.

Джеффри потер глаза:

– Я бы ему вмазал, если бы не был уверен, что он шею мне свернет.

– Я бы и сама ему вмазала, если бы не была уверена, что люди станут называть меня не просто сукой, а поехавшей уберсукой и к тому же гопницей.

– Зря я рассказал ему, что он тебе нравится, прости. Ничего этого бы не было.

– Ты не виноват.

Он на мгновение замолчал (стандартная Джеффри-тишина: ему хотелось бы продолжать спорить, пока я не уступлю и не позволю ему взять вину на себя), но в конце концов решил не обострять и просто вздохнул.

– Итак, – сказал он, – ты вернешься за стол или мне пересесть к окнам? Завтра день пицца-палочек. Обидно будет пропустить.

Пропускать день пицца-палочек всегда было обидно.

Коридоры сжимаются. Шкафчики на несколько дюймов короче, напольная плитка – на сантиметры меньше, различим потолок. Я вижу дальше, и тревожно мне от этого больше, чем от темноты. Теперь я увижу то, что меня подстерегает.

Первым делом мы стали искать выход. Двери и окна здесь остались, но только внутри: они ведут в классы, уборные или другие мутировавшие помещения. Наружу ни дверей, ни окон нет. Школа забрала их у нас, и, сколько бы мы ни просили, на какие бы жертвы ни шли, нам их так и не вернули. Единственный вид на улицу (или то, что мы принимаем за улицу) – ослепительно-белое небо над внутренним двором. Спустя некоторое время мы прекратили поиски. Джейк и другие ушли в офисы администрации, а мы заняли Фонтанный зал.

Только один человек, быть может, знает то, чего не знают остальные. Только один человек, который проводит дни, собирая информацию, – он не один из нас и не один из них, одновременно процветает в этом кошмаре и отчаянно жаждет выбраться из него.

Его зовут Хронос, и он живет в актовом зале.

Кажется, Школа и Хронос пришли к соглашению. В радиусе тридцати футов от актового зала все в золоте: полы, стены, светильники – словно гробница древнего короля-завоевателя. Я крадусь мимо главного коридора, мимо администрации, мимо спортзала, где мистер Гейбел, учитель физкультуры, стекает с трибун и исчезает в полу, и дальше к крылу изящных искусств, где на стеллажах все еще стоят пустые ящики для инструментов, незаконченные картины прислоняются к дверным косякам, а на полу разбросана бумага. В целом Школа как будто заброшена, но в коридорах художественного отделения словно прошел потоп, оставив после себя лишь обломки. Это территория Хроноса.

Я сворачиваю в коридор к актовому залу. Богатые сапфировые портьеры покрывают стены и потолок; меж них я шагаю к массивному золотому порталу, над которым возвышаются бог Вишну и тысяча змей, вырезанных из слоновой кости и золота. Вход в театр обрамляют две большие колонны. Золотые кобры обвиваются вокруг колонн, мигая рубиновыми глазами и раздувая капюшоны при виде каждого, кто приближается. Я никогда не подходила к ним близко и не приглядывалась: по краям их чешуек выгравирована каллиграфия, которую я не могу прочесть.

Я прохожу сквозь занавес из бусин. Видимо, Хроносу здесь комфортно, раз двери никто не охраняет. Массивные растения вырываются прямо из пола и образуют второй коридор, покороче. Я иду по нему, и их листья меняют цвет: голубой, затем пурпурный и, наконец, черный. Я пробираюсь между двух финиковых пальм, между которыми натянут еще один занавес. Дальше актовый зал.

Я бывала здесь на мероприятиях много раз, но теперь все выглядит совсем не так, как раньше. Два прохода по бокам тянутся к сцене. Стулья убрали, на их месте – огромный иллюминатор, под которым видно воду: там время от времени проплывает огромная тень. Сам резервуар с водой должен простираться далеко за пределы актового зала, чтобы вместить существо такого размера. Может, это и не резервуар вовсе. Может, Школа стоит на воде. Возможно, под нами океан, а мы и не подозреваем.

По бокам сцены два компьютерных терминала будто из киношной фантастики восьмидесятых, и за каждым сидят по двое Часов. В центре сцены на высоком золотом троне, сложенном из фигур «Тетриса», восседает сам Хронос. Он сидит боком, прислонившись спиной к одному подлокотнику и перекинув ноги через другой; на груди у него балансируют часы, а в руках он держит старый «Геймбой». По бокам от трона – два десятифутовых чучела сенбернаров, словно игрушки для огромного малыша.

Я стараюсь двигаться так, чтобы Хронос заметил меня заранее. Он последний человек, которого мне бы хотелось застать врасплох.