Писать маслом раздражало. Я писала картину целую вечность. Под солнцем ее не оставь. Дыши испарениями. Нужна огромная рабочая зона. Нужно где-то хранить картину, кисти и краски, когда не работаешь, потому что масло сохнет сутками, и нужно смешивать краски большими партиями, а когда допишешь, все покрывать лаком. И что хуже всего, материалы дорогие. Дешевые материалы обычно возвращаются бумерангом тебе по башке – это одна из великих истин искусства. Они не смешиваются и не ложатся как надо, работа быстро портится.

Не всякое искусство задумано для вечности. Порой оно прекрасно тем, что оно мимолетно. Порой оно должно исчезнуть – именно это делает его искусством. Но мне хотелось, чтобы эта картина существовала вечно.

Картина отвлекла меня от всего остального. Джейк и его друзья наверняка продолжали атаку – я просто перестала обращать внимание. Каждый день я работала над картиной на уроках и после школы, отодвигая другие домашние задания на потом; дальний угол кабинета рисования стал моей крепостью, и, пока я рисовала, мост надо рвом был поднят. Внутри – только я, моя мама и ее бонсай, оживленные моими мазками. По пятницам Джеффри нечем было заняться после школы, и я разрешала ему сидеть на табуретке и смотреть при одном условии: разговаривать нельзя.

В одну из таких пятниц я взглянула на часы и поняла, что уже почти пять – уроки три часа как закончились.

– Ты чего меня не остановил? – спросила я Джеффри, наскоро убирая краски.

Студентам было запрещено находиться в художественном крыле после пяти, если не было каких-нибудь мероприятий.

– Ты очень увлеклась, – сказал он. – И ты сказала, что, если я хочу смотреть, разговаривать нельзя.

Я хмыкнула, собирая кисти. Когда выпрямилась, затылком ударилась о подбородок Джеффри: он наклонился, чтобы рассмотреть картину получше.

– Потрясающе, Кот, – тихо сказал он. – Не понимаю, как ты это делаешь.

– Просто я внимательная, – ответила я.

– Не-а, – сказал он. – Это нечто большее.

Опустив голову, я отправилась чистить кисти.

Я ничего не говорю и жду, когда Хронос мне ответит.

В конце концов он и отвечает:

– Ладно, Кошатница. Хочешь знать, кто убийца?

– Хочу. Чего ты хочешь взамен?

– Если я расскажу, ты пойдешь его искать и попытаешься остановить?

– В этом и план.

Он грозит мне своим «Геймбоем»:

– Добрая ты девчонка. Сегодня твой счастливый день, потому что наши интересы, видимо, совпадают. Он у меня кое-что украл. Я расскажу, кто это и где его найти, но пообещай, что, когда разберешься с ним, вернешь мне мою собственность. Когда он будет мертв, труда это, я думаю, не составит.

Поначалу я молчу. Я уже не понимаю, что именно собиралась делать. Договориться с этим человеком? В нашей-то ситуации? Скорее всего, чтобы остановить убийцу, придется самой его убить.

Я осторожно спрашиваю:

– Что он украл?

Хронос устраивается поудобнее, словно готовясь рассказывать сказку.

– Я попал сюда первым, – говорит он. – Не спрашивай, как я это понял, – просто понял, и все. Потом появились Часы, потом все остальные. А последним появился знаешь кто? Дам подсказку: имя начинается на «Л», рифмуется с «позер».

Сердце у меня замирает, хоть я и знала, что это Лазер. Конечно, знала. Единственное, в чем мы все уверены: Лазер несет смерть.

– Он просидел в коридоре день или два, а потом пошел и устроил себе королевство в недрах Школы, даже глубже, чем твой котел. Назвал его Ножовище. Еще и баннер здоровенный повесил, будто это торжественное открытие парка развлечений. – Хронос так оживляется, что, по-моему, вот-вот швырнет в меня своим «Геймбоем». – Ножовище, знаешь ли, совсем рядом с моим актовым залом, вот я и решил пойти поприветствовать парня и объяснить ему, как работает территория и чтоб от моей он держался подальше. И этот парень, такой замечательный, такой добродушный, – угадай, чем он мне ответил?

– Чем?

Хронос срывает с правой руки перчатку коричнево-телесного цвета и предъявляет мне ладонь. На ней нет пальцев: среднего, безымянного и мизинца. У меня сводит живот.

– Этот уродец из моих пальцев украшения сделал!

Обрубки дергаются, как разрубленные пополам черви. Хронос снова надевает перчатку, прилаживает фальшивые пальцы на место. Перчатку не отличить от его кожи.

– Хочу вернуть свои пальцы, – заключает он. – А еще хочу, чтобы этот мудак понял, как мне было больно.

– Значит, Лазер нас убивает, – говорю я, и внутри у меня пусто, – а ты хочешь вернуть себе пальцы.

– Именно так, Кот-д’Ивуар.

Часы теперь наблюдают за нами, забросив свою работу. Я знала, что Лазер живет в Ножовище (это все знают) и что туда лучше не соваться, но все остальное ново. Мы все гадали, кто он такой, но никто не смел к нему приблизиться. Временами мне казалось, что, узнай я о Лазере побольше, он будет меньше меня пугать. Что в нем откроется нечто и он окажется похож на всех нас. Однако, если он носит украшения из пальцев, на нас он не похож.