Шрифт:
– Она нам нужна, – сказал директор, – если хотим докопаться до сути.
Никогда вы не докопаетесь до сути, хотела сказать я. Вы никогда не докопаетесь до сути, потому что никто из них никогда не признается, а вам будет все равно. Они никогда не скажут вам, какие они ужасные. И никто другой не скажет.
– Перестань, Кот, – сказал Джеффри, осторожно вынимая картину из моих онемевших пальцев.
Вы ничего не можете сделать.
Ничего не сделать
Песня начинается медленно.
Слов я не слышу. Я сосредоточена на ноже, на маленьких белых точках между растопыренными пальцами. Все, что нужно, – это ритм. Даже если он ускорится, пока я держу ритм, я могу выиграть.
Он постепенно разгоняется.
Тык тык тык тык
– бьет нож между пальцами. Хватка у меня расслабленная, но достаточно крепкая, чтобы удерживать нож на острие. У меня хорошо получается. У меня получится. Я точна, я спокойна, я терпелива.
Я – Кот, я – кошка.
Песня ускоряется – вот и бридж. Почти конец. По крайней мере, должен быть, если только Лазер не собирается петь вечно. Тык тык тык тык. Расслабленно. Равномерно. В такт.
Финальный припев еще быстрее. Моя рука молотит взад-вперед. Чувствую на пальцах ветерок от ножа.
Я не порежусь.
Я не проиграю.
Почти конец.
Раздватричетыре
Тыктыктыктык
Наверняка это последний припев.
Дыхание обдувает мою шею.
Не ветерок – дыхание.
Рука опускается на нож и толкает лезвие влево.
И отрезает мне безымянный палец.
26
Выслушав мой рассказ, директор Митчелл пообещал, что докопается до сути, но я знала – ничего он не сделает. Ничего не сделает Джейку, звезде школы, отличнику и спортсмену, которого любили все важные люди. Директор сказал бы что угодно, лишь бы меня заткнуть. Чокнутую девчонку в черной водолазке, ноющую о своей испорченной картинке, не любит никто.
Джеффри, закатав до локтей рукава рубашки, сидел рядом со мной на трибуне. Свой вязаный жилет он отдал подержать мне, потому что тот был мягким и пах стиральным порошком: меня это успокаивало. Локти Джеффри держал на коленях, а руки аккуратно сложил вместе.
– Что мне делать? – сказала я. – У меня… у меня ничего не осталось. Почему они всё у меня отбирают? Почему они разрушают всё?
– Не знаю, – ответил Джеффри.
– Когда Джейк стал таким? Когда он превратился в такую сволочь?
– Когда отец ушел, – ответил Джеффри, – но это не оправдание.
Я зарылась лицом в вязаный жилет. Материал был мягким, словно мех.
– Ненавижу их, – снова пробормотала я.
Джеффри обнял меня за плечи и прижал к себе. Зарылся лицом в мои волосы.
– Прости меня, – сказал он.
Мы просидели так до заката. Он довез меня до дома, где я неохотно вернула ему жилетку, а потом убедился, что я успокоилась, прежде чем вручить мне ключи.
– Напиши мне потом, о’кей? – сказал он. – Или позвони. Как тебе лучше. Просто дай знать, что с тобой все в порядке.
Было уже темно. Родители привыкли, что я прихожу поздно, поэтому, когда я вошла в кухню, мама, не отрываясь от подрезки ветвей, поздоровалась и спросила, как прошел день. Я достала из холодильника остатки лазаньи и принялась готовить себе ужин, который не собиралась есть.
– Ты разве не должна была принести домой картину? – спросила мама, стоя у меня за спиной, с нетерпением в голосе. – Где она? Когда покажешь?
Моя ладонь замерла на ручке микроволновки. Я прикусила губу, а потом сказала:
– Миссис Андерсон еще не закончила фотографировать.
– Ой, а я так надеялась увидеть!
– Прости, мам.
– Ну… если получишь стипендию, думаю, оно того стоит.
Я вышла из кухни, не притронувшись к ужину.
Веселуха
Я роняю нож и падаю сама, истратив дыхание и растеряв связь с реальностью. Мой палец остается на постаменте.
– Боже… Боже, мой палец…
– Еще один в мою коллекцию!
Рука, толкнувшая мою, цапает его с постамента. Тело, которому принадлежит рука, стонет и хрипит, выпрямляясь, и я с ужасом узнаю свалявшуюся желтую шерсть и пятна жира от пиццы, акулью пасть и пустую глазницу. Его ноги шатаются, нет одной руки и части лица. Из дыры в животе, пузырясь, сочится горячий сыр. Марк поворачивается и надвигается на меня.