Я разглядывала Джейка и Шондру. Слишком долго. Джейк обернулся, и они оба поймали мой взгляд. Джейк что-то сказал Шондре. Они направились к нам.

– О нет, – сказала я.

Джеффри придвинулся ближе ко мне.

– Мы пойдем возьмем попить, – невозмутимо сообщил Джейк брату. – Хочешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – ответил Джеффри.

– Все равно к моему стенду никто не подойдет, – сказала Шондра, откинув волосы набок и обмахивая шею веером. – Похоже, все внимание сегодня твое, Кот.

Эту интонацию зависти не спутать ни с чем. В прошлом году работа Шондры была на моем месте на помосте, лицом к дверям. В этом году она нарисовала прекрасную сезонную панораму и предполагала, что весь помост будет в ее распоряжении – это был не секрет.

– Да, здорово, – сказала я как можно спокойнее и ровнее. Монотонно. Без интонаций. Я слабо улыбнулась. Пожалуйста, уйдите. Пожалуйста, оставьте меня в покое и уйдите.

– Это твоя мама? – Джейк шагнул ко мне.

– Да, – сказала я.

Прижимаясь к помосту, я попыталась заслонить от него картину, но он лишь посмотрел на нее скучающе, издал тихий хмык и потянул Шондру за руку.

– Пойдем, – сказал он.

Я выдохнула.

– Он тебя запугивает, – сказал Джеффри, глядя, как Джейк и Шондра удаляются. – Он спортсмен, они так делают. Не парься.

– Не парюсь, – сказала я.

Я правда не парилась. Не позволяла себе. Они больше ничего не могли мне сделать. Даже если я не получу стипендию, я уже чего-то достигла. Я хорошо поработала. Может, недостаточно хорошо, чтобы продавать картины за миллионы долларов или устраивать персональные выставки в галереях, но у меня было что-то такое, чего не было у них.

Они не могли отнять у меня то, кем я была.

«Кто там?» – мой самый нелюбимый вопрос. Такой неубедительный и жалкий. Как только его произносишь, каждый, кто тебя слышит, понимает: ты напуган. Ты в темноте, и тебе страшно. Ты знаешь, что за тобой охотятся, и дико озираешься, не в силах разглядеть охотника.

Я этот вопрос выкрикиваю.

Он смеется. Смех высокий и пронзительный, как у мальчишки, который достиг пубертата, но застопорился на моменте, когда у него сломался голос.

– Не бойся, Кот. Сейчас сыграем в игру. Будет весело.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Скажем, догадался.

По моей маске бегут мурашки, и я вспоминаю – моего лица она не скрывает, ведь она и есть мое лицо.

– Ты Лазер? – спрашиваю я.

– Давай сначала сыграем, а если выиграешь, я тебе расскажу?

Это он.

– Нет, – быстро говорю я. – Если выиграю, хочу получить пальцы Хроноса.

Возникает странная, почти оглушительная пауза. Я не вижу его, но чувствую, что он ошеломлен – возможно, даже сдерживает смех.

– Пальцы Хроноса? – говорит он. – Вот недотепа. Если ему так нужны его пальцы, мог бы и сам попросить. Он же знает.

Точно Лазер.

– Похоже, он так не думает, – говорю я. – Отдашь мне их, если я выиграю?

– Не вижу причин для отказа, раз уж ты хочешь такой приз. Сказать, что будет, если проиграешь?

– Валяй.

– Вот что: я запру дверь и ты навсегда останешься со мной и моими друзьями.

Какие друзья могут быть у Лазера здесь, в этой пустоте? Разве что это он так очаровательно говорит, что собирается меня убить. Что вероятнее.

Самоубийственная миссия. Я знала. Но все равно пришла.

Я крепче сжимаю нож.

– Я согласна, – говорю я. – Значит, филе-о-пяти-пальцах?

– Лучшая игра в истории мира! – радостно восклицает Лазер. – Клади руку на постамент, я буду петь песню, а ты в такт втыкай нож между пальцами. Раз, два, три, четыре. Выиграешь, если по окончании песни не порежешься. Ни малейшей засечки. Если порежешься хоть раз – проиграешь. Поняла?

Я рассматриваю контур руки и четыре белые точки на постаменте. Я смутно помню, как кто-то играл в это раньше, в кафетерии на обеде, но с пластиковой вилкой вместо ножа, отламывая по зубцу до последнего, полосуя им взад-вперед перебинтованные пальцы. Он носил бинты так, будто гордился своими травмами, а может, просто радовался, что теперь на него все смотрят. Он играл как одержимый, каждый день. Не всегда один. У него были друзья, которые играли с ним. Я не помню ни имени его, ни лица. Вижу его лишь где-то на периферии памяти.

Я делаю вдох и опускаю руку на постамент.

После ярмарки.

Пустой спортзал.

Миссис Андерсон вместе с художниками убирали экспонаты и складывали в кабинете рисования, чтобы она сфотографировала их потом для конкурса на стипендию. Когда я уходила, она сияла: видимо, те богатые люди, что давали нашей школе деньги, остались под впечатлением. Некоторые даже спрашивали, можно ли купить выставленные картины, в том числе и мою.