– Вас не наказывают, – говорит она. Подтягивает колени к груди и обнимает, как будто мы ведем дружескую беседу где-нибудь на зеленой лужайке. На ней красивое голубое платье и черные кожаные туфельки. – Вас учат.

– Чему учат? – спрашиваю я. – Что мы ужасно поступаем друг с другом? Что мы все умрем и останемся одни?

Я обвожу рукой то, что осталось от Школы вокруг нас. Все черное, не считая круга зеркального пола, на котором мы сидим. Слово «одни» эхом отдается в темноте.

Я не могу дышать.

– Почему я вспомнила именно сейчас? Почему только спустя все это время?

– Только спустя все это время? – спрашивает девочка. – Или только сейчас?

Я не понимаю ее, а потом постепенно понимаю.

Я появилась, когда появились мои воспоминания. Я здесь, чтобы помнить.

Девочка говорит:

– Сними маску, Кот.

– Я не могу, – плачу я, – не снимается.

– Снимается, – говорит она.

Я хочу снять маску. Но мои руки изуродованы и когтисты, и я не могу пошевелиться. Ни скорости, ни силы. Я израсходовала их на ненависть и насилие – сейчас надо сделать одну простую вещь, а у меня ничего за душой не осталось.

– Помоги мне, – говорю я.

После паузы девочка встает и подходит. Она берет меня за руки и поднимает. Она маленькая – лет пять или шесть.

– Вот так, – говорит она. – Остальное ты сможешь сама.

Когда мои руки нащупывают лицо, я не спешу – скребу когтями по клыкам во рту, по пустым дырам, где раньше были глаза. Мне нужны глаза, мне нужны зубы, язык и губы. Я хочу дышать и говорить.

Я хватаюсь за края маски. Кажется, что она прилегает плотно, потому что это не просто маска. Это моя собственная затвердевшая плоть.

Я тяну.

Она давит, а потом отрывается разом, как струп. Под маску врывается прохладный воздух. Забрызганная кровью маска падает на пол, и я успеваю увидеть в нем свое лицо – то лицо, которое помню, – а потом она разбивается вдребезги у нас под ногами.

Как от камня, брошенного в пруд, в черноту расходится круговая рябь. Над ней прорастают цветы. Голубые хризантемы. Все дальше и дальше. Лепестки сияют в темноте, как будто их подсвечивают снизу.

Последняя яркая вспышка.

Все просто.

Все хорошо.

– А как бы ты меня назвала? – спросила я маму однажды вечером.

Она обрезала свой любимый можжевельник в комнате за магазином. Дерево стояло на рабочем столе и даже с перекрученным стволом возвышалось над маминой головой.

Она снова жаловалась на мое имя. Кэтрин. Папина семья хотела, чтобы меня назвали так, потому что это семейное имя. Традиция.

Мама на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Не знаю.

– Не знаешь? Как ты можешь злиться, если альтернативы не было?

– О, альтернативы были, – сказала она, – но сейчас я не знаю, какую из них я бы выбрала. Ни одна не описывает тебя такую, какая ты сейчас.

– Не знала, что этот вопрос настолько сложный, – проговорила я.

Она не отрывала глаз от работы, но ее полуулыбка была по-доброму шутливой.

– Я хотела, чтобы имя тебе подходило. Чтобы ты им гордилась, чтобы ты чувствовала себя собой. Я бы позволила тебе самой выбрать, но на это ушло бы много времени: нельзя же было оставить тебя безымянной на несколько лет.

Я села прямо.

– Зачем тогда ты написала «Кэтрин» на стене в моей комнате? Если оно тебе не нравилось?

Она отрезала побег можжевельника:

– Мне не хотелось, чтоб ты подумала, будто оно плохое. Я хотела, чтоб ты знала, что оно красивое. Может, когда-то я бы предпочла назвать тебя Лили, или Рианнон, или Оливия, но эти имена все равно не твои, потому что не ты их выбирала.

– Значит, вопрос не в том, как бы меня назвала ты, а в том, как бы я назвалась сама?

– Именно так.

Я помолчала, наблюдая за движением ее рук.

– Мне нравится Кэт. Кот, – сказала я.

– Видишь? – говорит девочка. – Не так уж и сложно.

Я смотрю на поле цветов. Это наше море, то, куда вливается поток, то, что в конце нашей реки, то, которое мы так долго искали. Бесконечная, сплошная синева. Цветы мягко покачиваются под дуновением ветерка из темноты.

Я прикасаюсь к своему лицу. Кожа мягкая. Глаза на месте. Губы потрескались, но это ничего. На мне черный свитер, джинсы. Пара мягких носков.