Он кивнул. Потом заговорил уже официально:

– Миссия по зачистке выполнена. Сектор взят под контроль. Выживших – нет. Враждебные обьекты – уничтожены. Подтверждение есть. Вам передана благодарность от оперативного командования и резерв выделения.

– Как щедро, – буркнул я. – Может, теперь медкарточку золотую дадут?

Военный не отреагировал. Врачи продолжали что-то щёлкать, проверяли давление, рефлексы, пульс.

– Вам надо отдыхать, – наконец сказал главный. – Вы хоть и держитесь на ногах… условно… но вы по-прежнему в тяжёлом состоянии. Организм истощён. Если то, что мы видели – регенерация, то она сожгла к чёрту все внутренние резервы. Вам сейчас нельзя перегружаться.

– Принято, – ответил я. – Буду валяться и шипеть, как змей в банке.

Военный подошёл к койке ближе, пристально взглянул.

– Если вас снова попросят о подобной миссии – вы справитесь?

Я посмотрел ему в глаза.

– Смотря кого туда занесёт вместе со мной.

Он кивнул.

– Тогда выздоравливайте. Приказов больше нет.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Врачи потянулись следом.

Я остался один.

Боль снова возвращалась, но уже привычно. Я прикрыл глаза. Где-то глубоко внутри вспыхнул слабый пульс – не системы. Моего собственного стержня. Он ещё держал.

И это значило – я всё ещё в игре.

Я остался один.

Пару минут просто лежал, слушая, как гудит в висках. В ушах то звенело, то затихало. Сердце било ровно. Без рывков. Щупальца под кожей спали. В теле — пусто, как после ожога. Но уже не болело. Просто ныло.

Пошевелился. Сел. Тело отозвалось с протестом, но подчинилось. Пальцы соскользнули с края койки. Голые ступни коснулись холодного пола. Взял халат с вешалки, накинул. Ткани будто не было — всё тело горело, как после долгого пара. Но уже не ломило.

Пошёл медленно, в обход капельницы. За дверью — тусклый коридор. Душевая была рядом. Простая. Облицованная плиткой. Белый кафель. Металлический кран. Пластиковое зеркало. Всё как в любой херово финансируемой больнице.

Открыл воду. Ждал, пока прогреется. Потом сбросил халат и встал под струю.

Горячее обожгло плечи, скатилось по позвоночнику, животу, бёдрам. Пот стекал с лица вместе с остатками крови и пыли. Я смотрел в стену. Долго. Просто дышал. Очищал голову.

Потом обернулся к зеркалу.

На меня смотрел незнакомый человек.

Кожа — не загар, не синева, а равномерно пепельная. Шрамы – не просто следы, а карта выживания. Сотни. Разной глубины. Рубцы вдоль рёбер, как следы от взрывов. Кольцевые в районе суставов — следы от регенерации, где кость разрывалась наружу. Один — рваный, с краю шеи, как будто меня пытались перерезать насквозь. Не получилось.

Но главное — тату.

Руны. Прямо на коже. Старые, чёрные, выцветшие, местами искажённые. Одни — поверх шрамов, другие — разорваны ими. Символы, что раньше пульсировали светом, теперь были мертвы. Деактивированы. Повреждены.

Я провёл пальцами по груди. Центровая печать — сбита. Две линии под ключицами — надрезаны. Сигилы вдоль позвоночника — расплылись. Отдельные руны отвалились вместе с кожей, когда меня зашивало.

Теперь моё тело было не в шрамах между татуировками. А наоборот. Остались только куски рунической структуры между шрамами. Целых участков, без шрамов на теле почти не осталось. Руки, кисти, пальцы, ноги, лицо, грудь, спина, бока... абсолютно все в шрамах.

– Чёрт... – выдохнул я.

Если их не восстановить — большая часть ставов просто не сработает. Усилители, стабилизаторы, связки.

Нужен мастер. Не просто «набить». Это магическая архитектура. Тут нужен тот, кто умеет вплетать смысл в плоть.

– Придётся трясти военных… – пробормотал я. – Пусть ищут рунолога умеющего бить тату.

Я провёл ладонью по ребру. Почувствовал, как одна из линий на коже вспыхнула на секунду и тут же угасла. Без контура — не активна. Без швов — не держится.

– Ну что ж… значит, шьем заново, – сказал я отражению и закрыл воду.

Вышел, промокнул лицо. Натянул чистую рубашку из шкафа, которую оставили рядом. Спина саднила, будто кто-то там вгрызся в кость и теперь покашливает.

– Придётся снова собирать себя по частям.

Я посмотрел в зеркало ещё раз.

И впервые подумал, что не знаю, кто теперь на меня смотрит на меня из отражения.

Минут через двадцать после душа в палату вернулись. Без слов. Один из младших санитаров закатил тележку. На ней — одежда, в которой я был, два меча, обмотанных тканью, и пара моих кинжалов. Всё покрыто засохшей кровью и пылью. Даже не чистили.