Шрифт:
То ли я даму так напугала, то ли она не совсем очерствела внутри, но Ян Линь вдруг вышла из покоев и решительно зашагала в сторону Бамбукового павильона, постепенно ускоряясь, пока не перешла на рысь…Я не отставала…
Мы просидели рядом с роженицей до утра, держа ее за руки и уговаривая, подбадривая, умоляя, подхваливая…Никогда раньше я так не переживала и не старалась!
И Чен Юнь услышала! Акупунктура и наши уговоры помогли: схватки пошли, усиливаясь и, наконец, комнату огласил слабый, но такой долгожданный детский плач!
— Девочка! У Вас, госпожа, девочка! — всхлипывая, произнесла измученная не меньше роженицы Дин Сяо. — Маленькая, но…Приложите к груди! Ей сейчас это…поможет…
— Но молока…нет еще! Зачем? — встряла Ян Линь. — Мне не давали…
— Чен Юнь, послушай Сяо! — перебила я мать Гу. — Поверь мне и сделай как она говорит!
Сестра, мокрая от пота, с затуманенным взором, моргнула согласно, и повитуха положила младенца ей на грудь. Я подтащила сестру повыше, и мы устроили ротик крохи у соска матери. Девочка вяло подвигала губками вокруг него, Дин подтолкнула легонечко грудь ей прямо в ротик и сказала просто так подержать, а я вспомнила про пользу молозива…
Дин Сяо и я, пошатываясь от усталости, приняли от слуг горячую воду и чистые пеленки (моя инициатива, тут просто протирают младенцев и матерей), посидели, пока девочка не начала чмокать (недолго, уснула в процессе), и только тогда занялись обмыванием, переодеванием сестры и новорожденной малышки и прочими хлопотами по наведению порядка в комнате.
За работой я не заметила, когда нас покинула Ян Линь, потому что Чен Юнь обращалась только ко мне: сестра то, сестра сё. Не до мамашки было. Зато, уложив заснувших девочек на чистое и оставив Дун Сяо рядом на кушетке отдохнуть, вышла и обнаружила сидящую прямо на ступеньках госпожу Гу, растерявшую аристократичность и спесь: просто усталая женщина в годах.
— Спасибо, Чень Ю… — медленно повернувшись ко мне, промолвила она. — И прости… за всё! Я…действительно…плохая мать…вам обеим…Ты права, во всем права…Я сбежала, я всех бросила…потому что жалела себя… И обижалась…на всех. Мне казалось, что я достойна большего…Это началось давно, еще до…отъезда…Я просто…играла свою роль, а в душе…Я устала ото всех и ото всего…Я…Мне хотелось…
— Не надо…матушка…Я понимаю, даже если Вы не поверите… — я не желала выслушивать ее исповедь. Не место и не время, да и вообще…Я смертельно устала…Упасть бы где и вырубиться, сил нет…
Я и упала, и проспала до вечера: не слышала ни разговоров служанок о последних событиях в городе и семье, ни суеты вокруг сестры — лекарь Сюн привел на смену Дин Сяо еще одну свою помощницу, ни того, как и меня Шеньки переодели…
Проснувшись, заглянула первым делом к Чен Юнь — та спала, на груди у неё снова лежала крошка, обе выглядели…нормально, на мой взгляд. Дин Сяо, улыбаясь, сказала, что девочка начала слабо, но сосать, ей по капле влили и разбавленное козье молоко (нашли ведь!), молодую мать тоже напоили чем-то нужным.
— Все хорошо, вторая барышня Гу, теперь справимся! Может, медленнее, но Сюн-шифу не видит особых проблем у обеих, да и я…уверена! Спасибо, что поддержали меня — поклонилась мне акушерка. — Вы первая из знати, кто не засомневался в моих…действиях. Спасибо!
— Тебе спасибо, Сяо-цзе…Если бы не ты… — ответила я и сделала знак Мяо наградить девушку дополнительно. Заслужила она.
Хотела пойти к бабушке, но Шеньки усадили за стол, и пока я ела (нет, жрала, как не в себя!), перебивая друг друга, рассказали, что госпожа Гу прямо отсюда пошла к бабушке, долго плакала у неё в комнате, момо Го даже заваривала успокоительный отвар, потом обе госпожи отправились в родовой зал и до сих пор там.
— Первый молодой господин уехал за женой, испугавшись, что ей в деревне рожать придется.
— Да пора бы, действительно, Айгуль уже вернуться… — заметила я. — А что отец?
— Ой, барышня! Его слуги говорят, сильно мужчины-то перепугались! Утром обрадовались, что все обошлось-то, Вас поминали добрым словом, потом разошлись, кто куда, но на ужин ждут в главном доме… — выпалила Сяо. — Теперь и о свадьбе…
Брякнула и затихла…Ага, благоприятная дата — послезавтра…Время есть, угу…А настроения — нет…
Несмотря на отдых, на семейное собрание я шла без энтузиазма и каких-либо мыслей — эдаким овощем или солдатом стройбата: сказали копать — копаю, сказали не копать — сижу, курю бамбук.
Поэтому выступление госпожи Гу меня не слишком тронуло, больше поразило: сразу по окончании трапезы она встала из-за стола и опустилась на колени перед отцом и давай каяться…Нет, артистизма «Нинки» у матушки Гу не было: она не заламывала руки, не заботилась о ракурсе, не старалась плакать красиво — просто тусклым голосом перечисляла причины своего поведения, свои проступки, рассказывала о жизни в провинции. Бабушка не остановила ее монолог и не дала это сделать отцу, хотя тот и порывался.