Затем из соседней комнаты, где сидят секретарь и машинистка, вызывают Быстрова Степана Кузьмича.

— Товарищ Быстров… заходите…

Персональное дело — вопрос о нарушении Быстровым партийной дисциплины.

Докладывает заведующий агитпропом Кузнецов. Спокойный и неуговариваемый человек. Еще никогда и никому не удавалось уговорить Кузнецова изменить свое мнение, если тот выскажет его по какому-либо вопросу.

Впервые Быстров присутствует на заседании укомпарта не как равноправный участник заседания, а как ответчик, как ответчик перед бывшими своими товарищами.

Зло поблескивают его стальные глаза, но он ни на кого не смотрит. Губы жестко сжаты, под скулами перекатываются желваки. Он в бекеше и в шапке. Не захотел раздеться. Шапку сдергивает и сминает в руках. Демонстративно стоит среди кабинета.

— Садитесь, — говорит Шабунин.

— Ничего-с, постоим.

— Да нет уж, присядьте, — настаивает Шабунин. Быстров садится.

— Товарищ Быстров игнорирует решения Десятого съезда, — докладывает Кузнецов. — Ничего не поняв, не разобравшись в стратегии партии, он выступает поборником осужденных партией методов и не только на словах, но и на деле продолжает подрывать политику партии по отношению к крестьянству.

Быстров каменно молчит.

Шабунин предоставляет слово Семину.

— Товарищ Семин, вы что добавите?

Вот тебе и Семин!

В бытность свою в Успенском, находясь у Быстрова в подчинении, он пикнуть не смел.

Семин само равнодушие, розовощекая и чуть насмешливая беспристрастность.

Он раскрывает тоненькую, оливкового цвета глянцевую папочку и, поминутно заглядывая в нее, перечисляет:

— Восемнадцатого июня в помещении Успенского волземотдела в присутствии Данилочкина, Еремеева и Бывшева говорил, что закон о продналоге — закон нереалистичный, при наличии такого закона с мужиком никогда не справиться. Двадцать шестого августа по дороге из Успенского в Критово в присутствии Зернова и Бывшева сказал, что некоторые члены правительства пошли на поводу у буржуазных спецов…

У него достаточно записей о том, когда и где Быстров осуждал политику партии.

— Хватит, — останавливает Шабунин Семина. — Ну а практика…

— Практика тоже имеется, — говорит Семин, перелистав сразу несколько листков в своей папке. — Двадцатого октября произвел в деревне Козловке обыск у нескольких домохозяев и отобрал все обнаруженное зерно. Двадцать девятого октября угрожал жителю деревни Рагозино Жильцову Василию расстрелом, пока тот не сдал в счет продналога четырех овец. Второго ноября в селе Корсунском у гражданина Елфимова Никиты обнаружил самогонный аппарат, самогон конфисковал, оштрафовал Елфимова на десять пудов ржи и приказал разобрать у него сарай и сдать разобранный тес на отопление местной школы…

Список проступков Быстрова неисчерпаем.

— У вас еще много? — спрашивает Шабунин.

— Много, — твердо говорит Семин. — У меня много и таких донесений, и других…

— Хватит, — говорит Шабунин. — Кто желает высказаться?

— Послушаем Быстрова, — предлагает Кузнецов. — Что он скажет.

— Товарищ Быстров, ждем…

Степан Кузьмич отстегивает крючок у ворота бекеши, молчит и хмыкает, насмешливо на всех поглядывая.

— Что ж, для себя я, что ль, реквизировал?

— А самогон куда дели? — интересуется дотошный Кузнецов.

— А это вы Семина спросите. — Быстров пренебрежительно указывает на него большим пальцем. — Он все знает.

Шабунин вопросительно поворачивается к Семину.

Но тот не собирается говорить ни больше, ни меньше того, что было на самом деле.

— Самогон уничтожен, вылит на землю в присутствии понятых.

Быстров насмешливо смотрит на Шабунина.

— Выпил бы я его за твое здоровье, Афанасий Петрович, ежели бы не было у тебя столько соглядатаев.

— К порядку, товарищ Быстров, — останавливает его Шабунин. — Вы, я вижу, ни в чем не раскаиваетесь?

— А в чем раскаиваться? — Быстров отстегивает еще один крючок. — Взял я себе хоть фунт?

— Если бы взяли хоть фунт, мы бы арестовали вас и судили за бандитизм.

— Все, что я делал, я делал на пользу Советской власти.

— А мы считаем — во вред, — и негромко, и невесело говорит Шабунин. — Вы добавочно собрали несколько сот пудов и на несколько лет поссорили Советскую власть с этими мужиками, а может быть, и сорвали в этих деревнях весенний сев.

— А вы хотите обращаться с мужиками с «чего изволите»?

— Ну, не с «чего изволите», но мы хотим жить с крестьянством в согласии.

— Никогда этого не будет.

— А что же вы предлагаете?

— Всех кулаков сослать, середняков прижать, бедняков и батраков объединить в артели…

— Не рано ли? Будут и артели, но страна еще не готова. В чем-то вы смыкаетесь с Троцким. Это он хочет вести народ к коммунизму из-под палки.

— Это я-то смыкаюсь с Троцким?

— А вы подумайте.

— А мне нечего думать, я все додумал.

— Так выскажитесь до конца, скажите, что вы додумали.