— Чай-от малиновый? Фабричный? Малину суши для души, а распаривай для здоровья. Как ты тут? Еще не обженился? Ну, я шутю, шутю, покеда бородой не обзаведешься, не женись. Давно я не был в Успенском, сестра на погосте, вот и не еду в гости…

Слава томился, пора на службу, и выпроводить неудобно.

— Вы сюда по делам или как?

— Неужли без дела? — весело отвечает Егорыч. — Жмых привез продать, обвиднеется, пойду на базар.

— И много?

— С пуд. А к тебе с новостью. Уж такая новость, такая новость… Мужик был, конечно, не всем по нутру, но лихой был вояка.

— Это кто же?

— Лихой был и, можно сказать, справедливый, — продолжал Егорыч. — Только вот сбили его…

— Да вы о ком?

— Царствие ему небесное, завтра, должно, уже и похоронят.

Слава раздражается:

— О ком вы?

Егорыч на секунду замолкает в уверенности, что своим сообщением он поразит Славу.

— Быстров… Степан Кузьмич… скончались.

Он прав. Слава замирает… Не может быть! Туман застилает ему глаза.

— Не может быть, — вслух повторяет Слава.

— Отчего же не может быть? Вчерась его нашли…

— Где нашли?

— В роще. В Рагозинской роще. Повесимшись. Ребятишки пошли натрясти желудей и обнаружили. Висит на дубу…

— Как — висит?

— Ну, как висят? Самостоятельно висит. Я ж тебе докладаю. Такому человеку трудно без власти жить Пил без просыпу, перебрал и… Где наша не пропадала, а кончать когда-нибудь надо!

Нет, Слава не может поверить тому, что Степана Кузьмича не стало. Не может, не может Быстров умереть, да еще повеситься. Не того он десятка. Пил, конечно, пил, с горя пил… Но он же борец, такие люди не кончают с собой. Это сплетни, слухи.

Слава на мгновение приободрился.

— Ерунду вы говорите, не может Быстров повеситься, не такой характер у него…

— Характер! — Егорыч всплеснул руками. — Да я точно говорю. Из-за того и заехал, подумал, что не может сердце в тебе на евонную смерть не отозваться.

Слава сжался весь, совсем как в те минуты, когда выполнял самые важные, самые опасные поручения Быстрова.

— Ну расскажите, расскажите по порядку…

— А я и говорю по порядку, — обиделся Егорыч. — Ушел позавчерась из дому, сказал бабе: «Я тут, недалече, скоро вернусь». На дворе ночь, а его нет, с ним такое случалось, пропадал не на один день, а вчера в роще его нашли, висит, сердешный, на суку, перепужал ребятишек…

— Вы-то откуда узнали? Сами видели?

— Зачем мне видеть? Я в Козловке был проездом, дела у меня там, а тут приезжает из Рагозина Выжлецов — слышал? Семен Прокофьич, мельник, говорит: Быстрову конец, не выдержал…

У Славы на сердце тоже тоска. Что-то надо делать, а что?

— Хоронят когда?

— Завтра, как от милиции известию получат, делать вскрытию аль нет…

— Вам чаю еще налить?

— Налей, налей, милок…

Егорыч потягивает чаек и потягивает, греется. И все смотрит, смотрит на Славу, не отводит от него глаз… Так ли уж его интересует, какое впечатление произвело сообщение на Славу? Посмотрит, опустит глаза к блюдцу и опять посмотрит… Нет, чего-то Егорыч недоговаривает.

Ставит блюдце на стол, наклоняется к Славе.

— Слушай, Миколаич, чего скажу… А что, ежели это… убивство?

Слава не очень-то понимает Егорыча.

— Убийство?

— Оченно просто.

— Зачем?

— А у него много, у твоего-то Степана Кузьмича, ненавистников было, люди обид не прощают…

— Да нет, не может быть…

Не может быть, чтобы Степана Кузьмича убили… Да и кто решится на это? Нет, нет…

— Глупости…

— Глупости-то оно глупости, да ведь люди просто так руки на себя не накладают, а такой орел и подавно…

Слава встает.

— Вы тут сидите, захочется, Эмма Артуровна вам еще чайничек вскипятит, а мне, извините, пора.

— Торопишься по начальству докладать? — догадывается Егорыч. — Мне тоже на базар…

Обычно Слава бежит на работу, а сейчас не торопится, идет и раздумывает, как же это могло случиться, что он потерял Быстрова?

Впрочем, Быстрова он давно потерял, но теперь, когда человек вообще уже не существует, мысль о непоправимости происшедшего давила с непереносимой силой.

Возле укома Славу нагнал Ушаков.

— Что это ты такой невеселый?

— Да нет, ничего, — безучастно отозвался Слава. — Голова болит…

Он пошел не к себе наверх, на антресоли, а к взрослым, в уездный комитет партии.

Шабунин был не один, у стола сидели начальник уездной милиции Дегтяренко, как всегда суровый и молчаливый, и Пересветов, директор Каменского конесовхоза.

Слава остановился на пороге.

— Афанасий Петрович, можно?

— Заходи, заходи…

Дегтяренко и Пересветов замолчали.

— Что у тебя? — спросил Шабунин.