— Дядя Паша, где у вас тут этот, как его… Ну, приехал вчера, у вас остановился?

— Чего тебе? — спросил его Слава.

— Ванька зовет. Давай быстро! Ну, Сосняков. Ванька Сосняков.

— Да разве он дома?

— Приехал на зорьке. Давай, давай!

— А где он?

— В школе.

В школе — комната, отведенная для Корсуновской комсомольской ячейки.

У школы возня, игра в снежки, занятия еще не начались.

Многое изменилось за три года в доме Корсунских, сделали коридор, залы разделены перегородками.

— Здравствуй, Иван, с чего это ты в такую рань?

— Узнал, что вы приехали в Рагозино, и вот следом за вами.

Сосняков официален, важен, строг, обращается на «вы» — Слава ничего не понимает.

— А что стряслось?

— Хочу предотвратить ваше ошибочное поведение.

— Мое поведение?

— Полагаю, вы приехали на похороны?

— А тебе какое дело? Впрочем, и тебе стоило бы принять участие в похоронах.

— Мне?

— Тебе.

Сосняков искренне удивлен:

— Да вы понимаете, что предлагаете?

В свою очередь, изумляется Слава:

— Да ведь это он устанавливал Советскую власть в нашей волости, он делал революцию…

— А потом эту революцию предал?

Тут только до Славы доходит смысл неожиданного появления Соснякова.

— Ошибся и наказан за это, но он остался революционером.

— Товарищ Ознобишин, вы недостаточно принципиальны.

Значение этого слова Сосняков уже знает и знает, что обвинение в беспринципности способно задеть Ознобишина сильнее всего.

— Не тебе меня учить, я секретарь укомола. Это я рекомендовал тебя в секретари волкомола! И вообще, брось этот тон…

— Ты орешь потому, что не прав.

— Быстров — мой учитель, — решительно заявил Слава.

— Оно и видно, раз ты собираешься действовать во вред партии. Я для того и приехал, чтобы тебя остановить. Прошу тебя, не ходи на похороны, мы все сделали, чтобы в похоронах не участвовать.

— Что?!

— Пусть хоронит жена или какая родня, но комсомольцы и коммунисты должны воздержаться.

— Поп отказал в погребении, коммунисты тоже отказывают, кому ж его хоронить — кулакам?

Сосняков усмехнулся:

— Ну, кулаки его собакам скормили бы…

— Признаешь?

— Ты же партийный работник, а он критиковал партию. Что скажут люди, если увидят тебя? Все, значит, прощено?

— Так, если хочешь знать, мне Шабунин разрешил поехать, даже свою лошадь дал…

У Соснякова задергалась под глазом жилка, теперь уже он начал злиться.

— Никогда не поверю, чтобы руководитель уездной партийной организации разрешил тебе хоронить врага партии.

— Иди к черту, — сказал Слава.

— Ты за это ответишь, — сказал Сосняков. — Ты вообще не можешь быть примером для молодежи.

Слава встал.

— Ты куда?

— К Быстровым.

— Смотри…

Но Слава уже не слышал, что говорил Сосняков.

В коридоре стояла тишина, из-за дверей слышалось приглушенное гудение, шли уроки, здесь никому не было дела до похорон Быстрова.

Перед избой Быстрова стояли розвальни, старухи переминались у крыльца.

Дверь в избу распахнута, трое мужичков приколачивают крышку гроба, сама Быстрова в полушубке и в шерстяном платке, как и накануне, стоит у печки, детей нигде не видно.

Мужички поднатужились, подняли гроб, вынесли, поставили на розвальни.

— Трогай, — сказал один из них.

Старухи закрестились…

«Да что же это такое? — подумал Слава. — Он всей волостью верховодил, на волостных съездах был главным оратором, скольким людям помог разобраться в происходившем, да и просто жить помогал, и — никого, никто не пришел, прав, оказывается, Сосняков, сделали все, чтобы никто не пришел отдать Быстрову последний долг».

Сани медленно скользили по снежному насту, один из мужичков держал в руках вожжи, другие два шли рядом, поодаль тащились старухи, да за санями шли Быстрова и Ознобишин.

«Как же пустынно вокруг и одиноко, — думал Слава. — Неужели никому уже нет дела до Степана Кузьмича?»

Пустая дорога, молчаливые избы, холодное небо…

Он оглянулся. Нет, шагах в пятидесяти позади шло еще несколько человек. Шел Жильцов, Павел Тихонович, председатель сельсовета, и Василий Созонтович Жильцов, первый богач в Корсунском, и Дегтярев Тихон Андреевич, еще несколько человек, всех Слава не знает или не помнит, двое парней в теплых суконных пиджаках, и еще кто-то в городском полупальто, отороченном мехом, лицо его как будто знакомо, Слава видел его, но не может припомнить где.