победителем на всех дискуссиях.

В Принстоне он был типичным молодым студентом, редактировал «Тигр», массу пил, не скрывал, что любит поволочиться за девушками, блестяще сдавал зачеты и был бельмом в глазу у ханжей. Естественным продолжением карьеры столь блестящего молодого человека его происхождения и с его положением в обществе была бы адвокатура, но Хиббен мечтал о

путешествиях и романтике в стиле Байрона и де Мюссе, комильфотных авантюрах в чужих странах,

и поэтому

благодаря тому, что семья его была одной из лучших семей в Индиане и дружила с сенатором Бевериджем, он получил дипломатический пост:

3-й секр. и 2-й секр. Американского посольства в С.-Петербурге и Мехико (1905–1906); секр. посольства и повер. в делах в Боготе, Колумбия (1908–1909); в Гааге и Люксембурге (1909–1912); в Сантьяго-де-Чили (1912); в отставке с 1912.

Пушкин вместо де Мюссе; С.-Петербург – романтика молодого денди:

позолоченные шпили под платиновым небом,

льдисто-серая, глубокая Нева, стремительно несущаяся под мостами, на которых звенят колокольчики саней;

возвращение домой с Островов с любовницей великого князя, влюбленной красавицей, исполнительницей неаполитанских уличных песен;

пачку рублей на стол в высоком зале, сверкающем канделябрами, моноклями, бриллиантами на белых плечах,

белый снег, белые скатерти, белые простыни,

кахетинское вино, свежая, как свежескошенное сено, водка, астраханская икра, сиги, финская лососина, лапландская белая куропатка и самые красивые женщины на свете;

но то был 1905-й год, Хиббен однажды вечером вышел из посольства и увидел красное зарево на истоптанном снегу Невского

и красные флаги,

кровь, застывшую в уличных бороздах, кровь, стекающую в колеи;

он увидел пулеметы на балконах Зимнего дворца, казаков, которые неслись на безоружную толпу, просившую мира и хлеба и немного свободы,

услышал гортанный грохот «Русской Марсельезы»;

какая-то заглохшая искра мятежа вспыхнула в старой американской крови, он всю ночь ходил по улицам с революционерами, попал в немилость к послу

и был переведен в Мехико-Сити, где еще не было революции, где были только пеоны и попы и безмолвие больших вулканов.

Сьентификосы [103] выбрали его в Жокей-клуб,

и там, в великолепном здании из голубой пуэбльской черепицы, он проиграл в рулетку все свои деньги и помог друзьям допить последние несколько ящиков шампанского, уцелевшего от разгрома Кортеса.

Поверенный в делах в Колумбии (он никогда не забывал, что обязан своей карьерой Бевериджу; он свято верил в Рузвельта, в честь и реформы и законы против трестов, в Большую Дубинку, которая распугает жуликов и злодеев богачей и воздаст должное среднему человеку), он помог инсценировать революцию, в результате которой у боготского епископа была украдена зона канала; далее он встал на сторону Рузвельта во время Пулитцерова процесса о клевете; [104] он был прогрессистом, верил в канал и в Т. Р.

Его сплавили в Гаагу, где он спал на тусклых заседаниях Международного трибунала.

В 1912-м он покинул дипломатическую службу и вернулся на родину агитировать за Рузвельта,

поехал в Чикаго и подоспел к тому моменту, когда съезд пел в Колизее «Вперед, Христовы воины»; в гуле голосов и приветственных криках он услышал топот «Русской Марсельезы», хмурое молчание мексиканских пеонов, колумбийских индейцев ждущих освободителя, в раскатах гимна он услышал размеренные каденции Декларации Независимости.

Разговоры о социальной справедливости заглохли; Т. Р. оказался таким же ветреным болтуном, как и все прочие, Лось был набит теми же самыми опилками, что и ДСП.

Пекстон Хиббен выставил свою кандидатуру в конгрессе от индианских прогрессистов, но европейская война уже отвлекла внимание публики от социальной справедливости.

Воен. кор. «Кольерс уикли» (1914–1915); представ. «Ассошиэйтед пресс» в Европе (1915–1917); воен. кор. «Леслис уикли» на Ближнем Востоке и секр. Ком-та помощи Ближнему Востоку (июнь – дек. 1921).

В эти годы он забыл про лиловый шелковый халат дипломата, и туалетный прибор из слоновой кости, и маленькие тет-а-теты с великими княгинями,

он поехал в Германию в качестве секретаря Бевериджа, видел, как германские войска маршировали гусиным шагом по Брюсселю,

видел Пуанкаре, проходившего по длинным, обреченным крепостным галереям Вердена между двумя рядами озлобленных, готовых взбунтоваться солдат в голубом,

видел гангренозные раны, холеру, тиф, маленьких ребят со вспухшими от голода животами, червивые трупы на путях сербского отступления, пьяных союзных офицеров, гоняющихся за испуганными голыми девочками по лестницам салоник-ских борделей, солдат, громящих лавки и церкви, французских и британских моряков, дерущихся пивными бутылками в барах;