После обеда они сидели, допивая вино, вдруг они услышали американскую речь. Двое американских военных полицейских вошли в ресторан и пили у цинковой стойки.

– Не говорите по-английски, – шепнул Пол.

Они сидели молча и напряженно, изо всех сил стараясь быть похожими на французов, пока оба защитных мундира не исчезли. Пол сказал:

– Фу, до чего я испугался… Они бы меня наверняка замели за то, что я не в форме… Тогда, пожалуйста, на Рю Сент-Анн, и прощай Париж.

– Ах, бедняжка, вас расстреляли бы на рассвете, – сказала Эвелин. – Немедленно идите домой и переоденьтесь… Мне все равно тоже нужно зайти в Красный Крест.

Дон проводил ее на Рю де Риволи. Пол скрылся в переулке, он пошел домой переодеваться.

– По-моему, Пол Джонсон ужасно милый мальчуган. Где вы его откопали, Дон? – сказала Эвелин небрежным тоном.

– Он несколько простоват… молодой теленочек… Но вполне порядочный малый… Я познакомился с ним на Марне; его часть была расквартирована рядом с моей. Потом он получил теплое местечко в службе связи, а теперь учится в Сорбонне… И это ему определенно необходимо – у него нет никаких социальных идей… Пол все еще верит в аиста.

– Он, очевидно, родом из тех же мест, что и вы… я хочу сказать – в Америке.

– Совершенно верно, его отец – владелец зернохранилища в каком-то провинциальном городке… Мелкий буржуа… Мещанская среда. Но, несмотря на все, он неплохой парень. Жалко только, что он не читал Маркса, это укрепило бы его миросозерцание. – Дон скорчил смешную гримасу. – Это относится также и к вам, Эвелин, но в вас я уже давно отчаялся. Декоративное, но бесполезное растение.

Они остановились и разговаривали, стоя на углу улицы под аркой.

– Ах, Дон, мне ваши взгляды действуют на нервы… – начала она.

Он перебил ее:

– Ну пока, вот мой автобус… Не следовало бы, в сущности, пользоваться штрейкбрехерским автобусом, но больно уж далеко идти пешком до Бастилии. – Он поцеловал ее. – Не сердитесь на меня.

Эвелин помахала ему рукой.

– Веселитесь в Вене, Дон.

Он на ходу вскочил на площадку автобуса, Эвелин еще успела увидеть, как кондукторша пыталась столкнуть его, так как автобус был переполнен.

Она поднялась в канцелярию и сделала вид, будто она там сидела с утра. За несколько минут до шести она вышла, медленно дошла до «Крийона» и поднялась к Джи Даблъю. Там все было по-прежнему, мисс Уильямс, холодная и желтоволосая, сидела за своим бюро, Мортон бесшумно разносил чай и птифуры, Джи Даблъю стоял в оконной нише, полускрытый портьерой цвета шампань, и оживленно беседовал с каким-то господином в визитке, Элинор, в жемчужно-сером платье, которого Эвелин никогда раньше на ней не видела, щебетала у камина с двумя молодыми штабными офицерами. Эвелин выпила чашку чая и перекинулась двумя-тремя словами с Элинор, потом сказала, что торопится на свидание, и ушла.

В приемной она на ходу перехватила взгляд мисс Уильямс. Она на секунду остановилась у бюро.

– Как всегда заняты, мисс Уильямс? – сказала она.

– Я предпочитаю быть занятой, – ответила та. – Работа удерживает от многих ложных шагов… Мне кажется, что в Париже люди тратят зря массу времени… Я никогда не думала, что это возможно – чуть ли не весь день ничего не делать.

– Французы больше всего ценят свой досуг.

– Досуг – прекрасная вещь, если умеешь им пользоваться… Но эта светская жизнь отнимает у нас столько времени… Люди приходят к нам завтракать и остаются на весь день, я прямо не знаю, как от них отвязаться… Все это ставит нас в чрезвычайно затруднительное положение. – Мисс Уильямс пристально поглядела на Эвелин. – Я думаю, у вас в Красном Кресте теперь не очень много работы, правда, мисс Хэтчинс?

Эвелин сладко улыбнулась.

– Да, мы просто наслаждаемся нашим досугом, как французы.

Она пересекла огромную заасфальтированную Плас-де-ла-Конкорд, не зная, что с собой делать, и свернула на Елисейские поля, где зацветали каштаны. Всеобщая забастовка, по-видимому, уже кончилась, потому что на улицах появилось много такси. Она села на скамью, и какой-то бледный как мертвец тип в сюртуке сел рядом и сделал попытку пристать к ней. Она встала и поспешно зашагала прочь. На Рон-Пуан ей пришлось остановиться, чтобы пропустить отряд французской конной артиллерии с двумя семидесятимиллиметровками. Бледный как мертвец тип очутился рядом с ней, он протянул ей руку, а другой прикоснулся к шляпе, словно они были старыми друзьями. Она пробормотала:

– Фу, как это противно! – И села в фиакр, стоявший на углу.

Она испугалась, что тот тип сядет рядом, но он остался на панели и мрачно поглядел вслед фиакру, катившемуся за орудиями так, словно она входила в состав полка. Приехав домой, она сварила себе какао на газовой плите и, одинокая, легла в постель с книжкой.

На следующий вечер, когда она вернулась со службы, Пол поджидал ее, одетый в новую военную форму, в ослепительно сверкающих тупоносых башмаках.

– Что это с вами, Пол? Вы выглядите так, словно только что побывали в механической прачечной.

– Один мой приятель-сержант служит каптенармусом… Он выдал мне новое обмундирование.

– Вы несказанно прекрасны.

– Не я, а вы, Эвелин.

Они пошли на бульвары и пообедали у «Ноэль Питера», сидя на розовых плюшевых скамейках среди помпейских колонн, под аккомпанемент скользкой, скрипичной музыки. Пол получил жалованье и пайковые за месяц и чувствовал себя отлично. Они говорили о том, что будут делать, когда вернутся в Америку. Пол сказал, что папа хочет, чтобы он служил в Миннеаполисе в конторе хлебного маклера, но он хочет попытать счастья в Нью-Йорке. Он считал, что молодой человек должен перепробовать все, прежде чем взяться за что-нибудь определенное, чтобы точно выяснить, к чему он наиболее способен. Эвелин сказала, что она не знает, чем бы ей хотелось заняться. Ей ничего не хочется делать из того, что она делала раньше, это она знает твердо; может быть, она навсегда останется в Париже.