— Что это за варево?

— Это специальный чаи для женщин, — объяснила Макси.

— А что в нем такого женского? Надеясь повергнуть его в замешательство, Макси ответила напрямик:

— Он предотвращает зачатие. Отправляясь в путь, я отдавала себе отчет в том, что меня могут изнасиловать, и решила принять меры хотя бы против наихудших последствий.

Робин долго молчал, глядя на нее без всякого выражения, потом сказал:

— Вы удивительно хладнокровная женщина.

— Я не могу себе позволить закрывать глаза на неприятную правду, — сказала Макси, отхлебывая горячую горькую жидкость.

— Вас когда-нибудь насиловали? — тихим голосом спросил Робин.

— Нет.

— Рад это слышать. Я знаю, как это действует на женщину, и никому не пожелал бы такого.

В его лице и голосе ей опять почудился тот бездонный мрак, который она увидела в его глазах тогда на дороге.

Макси поежилась. Она хотела привести его в замешательство, а вовсе не оживить тяжелые воспоминания. Но, во всяком случае, его слова окончательно убедили ее в том, что насилие ей не грозит.

Чтобы поднять его настроение, она достала из кармана куртки губную гармошку и заиграла. С лица Робина сошла темь, и он откинулся на свою постель, заложив руки за голову.

Макси играла протяжную американскую мелодию и разглядывала своего спутника. Его правильная речь свидетельствовала о том, что он получил хорошее образование. Видимо, он родился в дворянской семье. Почему же его изгнали в мир простых смертных, вынужденных добывать средства на существование? Ее отец тоже был изгнан из семьи, но его прегрешения были обычными для молодого аристократа: карты и женщины. Но что-то говорило Макси, что Робин пострадал не по столь банальным причинам.

Отблески костра золотили его белокурые волосы, а профиль казался столь же отчужденным, сколь и безупречным. Может быть, его никто не выгонял из дому, а просто семья разорилась? Или он был незаконнорожденным, которого воспитали, как дворянского сына, а потом предоставили самому себе? Макси подумала, что, наверное, никогда не узнает правду об этом человеке.

Она сыграла несколько старых американских баллад, потом две-три темы из сочинений известных европейских композиторов. И под конец, когда от костра остались лишь раскаленные уголья, она заиграла песни ирокезов. В младенчестве она слушала колыбельные песни матери, а потом выучила трудовые и ритуальные мелодии могавков. Хотя у индейцев не было музыкальных инструментов, похожих на губную гармошку, Макси постепенно научилась воспроизводить на ней заунывные и неровные ритмы индейской музыки.

Ел показалось, что Робин заснул, но, услышав незнакомые мелодии, он повернул к ней голову. В полумраке она не могла рассмотреть выражения его глаз. Макси поиграла еще немного, потом убрала губную гармошку и достала из своего мешка плащ.

— Спокойной ночи, — сказал Робин таким тихим голосом, что его было едва слышно сквозь шелест ветра в вереске. — Спасибо за концерт.

— Пожалуйста.

Завернувшись в плащ и удобно устроившись на пружинистой постели, она призналась себе, что рядом с Робином чувствует себя спокойнее.

Мамси разбудил какой-то странный звук, и она схватилась за нож. Сначала ей показалось, что этот давящийся звук издало какое-то животное. Когда звук повторился, она поняла, что он доносится со стороны Робина.

Что это — приступ удушья? Макси подошла к Робину и опустилась рядом на колени. При лунном свете его лицо казалось необычайно бледным, он часто прерывисто дышал и мотал головой.

Макси положила руку на его плечо.

— Робин!

Она почувствовала, как его мышцы напряглись под ее рукой. Он открыл глаза, но в темноте не было видно их выражение.

— Что, я стонал? — хрипло спросил он.

— По-моему, вам приснился страшный сон. Вы его помните?

— Нет, не помню. У меня бывают разные сны. — Он судорожно вздохнул. — Цена нечистой совести.

— Вас часто мучают кошмары?

— Не то чтобы часто, но регулярно. — Он провел рукой по лицу. — Извините, что разбудил вас.

Макси хотела еще что-то сказать, как вдруг заметила, что его лицо блестит от пота. Неудивительно, что ему так трудно сохранять небрежный тон. Макси взяла его за руку. Пальцы Робина были холодные как лед.

— Это пустяки. Я вообще очень чутко сплю. Лучше уж проснуться из-за вас, чем из-за голодного волка.

— Тут у нас больше овец, чем волков. — Он тихонько пожал ей руку. — Но, разумеется, я верю в вашу способность защитить меня, слабосильного, от диких зверей.

— Ну, если на нас нападут волки, не сомневаюсь, что вы их заговорите насмерть, — весело сказала Макси. — Спокойной ночи.

Она вернулась на свою постель, надеясь быстро заснуть. Но сон не шел, хотя Робин дышал спокойно и больше не крутился на постели.

Ирокезы очень серьезно относятся к снам, считая их выражением душевных устремлений. Мать Макси шла еще дальше в толковании снов, говоря, что кошмары — это раны больной души, которые надо лечить.

Что же так страшно ранило душу Робина?