– Ошибаешься. Несмотря на беззаветную храб­рость – надо признать, они сильны и мужественны, – твой народ в конечно итоге проиграет, потому что уэльсцы разобщены и слишком независимы, чтобы выбрать одного суверена, – граф покачал головой. – Бессмысленная и жестокая борьба между братьями за лишний надел уносит много жизней и требует много крови.

– Поэтому было бы справедливо делить наследство отца поровну между сыновьями, – резко ответила де Вер, думая о своих братьях. – Где же справедливость по-нормандски, когда старший наследует абсолютно все, а младшие вынуждены идти в услужение иедва не просить милостыню?

– Разделение наследства на равные части – действительно, справедливо, – согласился Адриан, – но не совсем правильно и мудро. Нормандский обычай делает человека сильнее. Посмотри, как страдает Англия при слабом правителе. А кто мучается боль­ше всех? Конечно, простой народ, не имеющий высо­ких каменных стен для защиты. И в то же время они составляют основную часть богатства страны. Если некому будет возделывать землю, многие лорды ока­жутся на положении нищих, – выражение лица Адри­ана стало серьезным. Возможно, он вспомнил, что ему удалось увидеть за годы гражданской войны. – Когда у Англии вновь будет сильный король, Север­ный Уэльс подчинится ему, как это сделали южные земли. Только дикие горы помогают северянам сопро­тивляться, но это временное укрытие. И хотя ты не согласишься со мной, под пятой нормандцев Уэльс будет жить лучше и процветать.

– Никогда, милорд. Свобода – в нашей крови, – Мериэль разозлилась. Ее всегда восхищало свободо­любие и отвага соотечественников матери, и она совсем забыла, что сама является наполовину норманд­кой. В данный момент в ее жилах текла чистая кельтская кровь. – Настоящее дитя Уэльса лучше умрет, чем станет жить в цепях.

Уорфилд изучающе смотрел на пленницу.

– У меня такое впечатление, что беседа от поли­тических аспектов перешла на личные.

– Как вы мудры и проницательны! – его вера в то, что соотечественники матери будут жить лучше при нормандцах, попиравших все мыслимые и не­мыслимые человеческие законы, столь же оскорби­тельна, как и его убеждение, что она будет чувство­вать себя лучше, став его любовницей. Гнев, поселившийся в душе с первых же минут плена, вы­рвался наружу:

– Как долго вы собираетесь держать меня в заточении, лорд Адриан? Я не совершала никакого пре­ступления, меня не судили. Клянусь, что не изменю своего мнения и не стану вашей любовницей. Точно так же мои уэльские родственники ни за что не со­гласятся подчиниться нормандцам и будут сопротив­ляться и сражаться до последней капли крови.

Холодные серые глаза лорда впились в ее лицо.

– Я буду держать тебя в заточении до тех пор, пока в этом будет необходимость – то есть пока ты добровольно не согласишься на мои условия.

– Какая наглость! – воскликнула Мериэль, затем взяла себя в руки, надеясь, что разум подскажет вы­ход. Ярость этого дать не могла. – Вы кажетесь ум­ным и ученым человеком, лорд Адриан. Вы почти ста­ли монахом и, по вашим собственным словам, оставили монашескую рясу только по необходимости, – глаза девушки сузились. – Где ваша нравственность, где христианская мораль? Более того, где ваша гордость? Как вы можете позволить, чтобы вами управляло сла­дострастие? Конечно, я незначительная простушка, я не красива и не богата. Насилие надо мной не приба­вит вам доблести как рыцарю, а у меня нет опыта проститутки в любовных делах, я не умею вызывать страсть.

В воздухе явно ощущалось напряжение.

– Но то, что я чувствую к тебе, нельзя назвать обычной похотью, – мягко проговорил Адриан. – Для меня ты необычна, неповторима и незаменима. Для меня ты единственная женщина в мире, я никем не могу заменить тебя. Ты уже слышала это, но почему-то не веришь мне, – голос графа стал жестче. – Чем скорее ты примешь мое предложение, тем скорее уз­наешь свое будущее.

Мериэль отпрянула.

– Если вы действительно собираетесь держать меня под замком всю жизнь, я лучше сброшусь со скалы.

Уорфилд быстро шагнул вперед и схватил ее за руку.

– Хочется верить, что ты не поступишь подобным образом, но я не желаю рисковать. Пора возвращать­ся в свою комнату.

– В свою темницу, – с горечью уточнила девуш­ка, презрительно усмехаясь, и начала спускаться по крутой каменной лестнице. – Если я уступлю вашим домогательствам из-за угроз, то будет ли это легче, чем покорность под угрозой меча?

Граф промолчал, и в напряженной тишине они подошли к дверям темницы. Войдя внутрь, граф за­крыл за собой дверь и отпустил руку Мериэль. Де­вушка тут же повернулась к нему.

– Даже если я настолько глупа, что соглашусь стать вашей любовницей, какое будущее меня ждет? Неужели ваша жена согласится жить под одной кры­шей с соперницей? Или вы спрячете меня в каком-нибудь другом месте, чтобы не задеть ее самолюбие? Что вы будете делать с незаконнорожденными деть­ми? – Мериэль воздела руки к небу. – Граф, вы же умный и практичный человек, есть ли у вас ответы на эти вопросы?

Она видела стыд и вину в его глазах и поняла, что за его дерзостью скрываются остатки благородства. Наконец Уорфилд выдавил из себя: