Шрифт:
Не только командиры, но и матросы Севастопольской эскадры знали, что адмирал Ушаков не придерживается старой линейной тактики, а ведет бой по-своему. Ушаков старался прежде всего ударить по флагманским, передовым кораблям. Лишившись руководства, турки быстро приходили в замешательство. Как и в бою при Керченском проливе, Ушаков брал на свой корабль «Рождество Христово» самую трудную задачу, чтобы остальные действовали так же храбро, как он. И русские суда следовали примеру своего неустрашимого адмирала.
К закату солнца вся турецкая линия оказалась разбитой. Турки в беспорядке бежали.
Ушаков приказал повторить сигнал: «Гнаться под всеми возможными парусами и вести бой на самой близкой дистанции».
Турецкий флот был изрядно побит. Больше всего досталось отборным кораблям капудан-паши, реал-бея и новенькому, впервые вышедшему в море 74-пушечному красавцу «Капитание», на котором имел свой флаг Саит-бей.
Турецкие адмиралы были подавлены невиданной тактикой и храбростью русских.
Европейские наставники не научили их, как поступать в том случае, если неприятель не боится врезаться в строй вражеских кораблей и не очень смотрит, на-ветре он сам или нет.
Над морем повисла густая пелена дыма. Заходящее солнце казалось в ней огненным шаром. Южная осенняя ночь незаметно накрыла море и корабли.
Ушаков велел зажечь фонари, чтобы корабли не разбрелись кто куда.
Турки же хотели бы слиться с темнотой и, против обыкновения, не зажигали огней.
Русские продолжали погоню. Но туркам снова повезло: вдруг стало свежеть. Ветер развел волну.
Было досадно: неужели снова уйдут?
– С такими повреждениями далеко не уйдут! – сказал Данилов адмиралу.
Делать было нечего – приходилось и самим становиться на якорь.
Мелкие крейсеры поспешили укрыться у берега.
Ушаков вошел к себе в каюту, со злостью швырнул шляпу на стол и скинул с плеч потный, пропахший порохом мундир. Сел к столу, обхватив голову руками.
Все-таки брала досада.
– Федор Федорович, что с вами? – тихо спросил денщик, зажигавший свечу.
– Как что? – закричал Ушаков. – Разве не видишь?
– А что такое? – Федор подбежал к иллюминатору. Но там была ночь и ветер. Он посмотрел на адмирала: кажется, цел, невредим, все корабли налицо.
– Дурак! Не понимаешь: турок может опять уйти!
Федор повеселел:
– Куда же он такой непогодой уйдет? Потонет! Покушайте да лягте отдохните – на вас лица нет. Почернели за день. Утро вечера мудренее!
– Это пороховая копоть, – провел рукой по щеке Федор Федорович. – Давай умыться да поесть чего-либо.
А наверху Васька Легостаев растерянно спрашивал у Власьича:
– Дядя Власьич, а дядя Власьич, как же я буду спать?
– Поспишь!
– Мою койку и все со шкафута ядром сбило.
– Бери вон Митюхину – его ранило, – сказал товарищ. – Его койка цела, а твоей нет. Зато ты сам цел!
XVII
– Нерон Иваныч, а Нерон Иваныч! – испуганным шепотом взывал денщик, тряся капитана за плечо.
Капитан Веленбаков всегда спал крепко, а после вчерашнего боевого дня, когда всем хватило работы, и подавно.
– Нерон Иваныч, проснитеся! Беда!
Веленбаков открыл глаза и в полутьме недовольно смотрел на денщика. Вставать не торопился.
Капитан был лихой, не боялся ничего на свете, а денщик попался мнительный, трусил всего, как последняя баба.
– Ну чего ты? Какая склянка?
– Первая в начале.
Ложась спать, Веленбаков знал точно, что на его 44-пушечном фрегате «Амвросий Медиоланский» все благополучно. Вчера дрались с турками отменно, а сами отделались легко: двумя реями да пробитыми парусами. И потому ни о какой беде, кажется, не могло быть и речи.
– Что стряслось?
– Турки, ваше высокоблагородие! – шептал денщик.
– Заладил одно: турки да турки, – почесываясь и зевая, поднялся и сел Веленбаков. – Ну что турки?
– Турки окружили нас!
– Что ты говоришь?..
– Истинный господь, окружили! Десять фрегатов! Сейчас прибежал с вахты мичман – на нем лица нет. Буди, говорит, поскорее капитана! Турки кругом… Конец!
– Довольно врать! – покрыл Веленбаков своим громоподобным басом шепот денщика. Но все-таки поспешил одеться и выбежал наверх.