– Займите их, угостите кофеем! – сказал Ушаков.

– Мы их сейчас, Федор Федорович! – моргнул Веленбаков и увел гостей в кают-компанию.

Сарандинаки хотел кликнуть адмиральского повара, но Веленбаков остановил его.

– Евстафий Павлович, что им кофей? Они дуют его ежечасно. Видал, у турок на корабле на каждом деке по две кофейни! А угостим-ка мы их лучше водочкой. Посмотри на этого капитана, – указал он на толстого турка с маленькими, заплывшими глазками. – Ему штоф – в самый раз будет.

– Нерон Иванович, да ведь им пить запрещено по закону…

– Э, знаешь, Евстафий Павлович, говорится: закон что дышло… Не откажутся!

– Ну, попробуем! – улыбнулся Сарандинаки и кликнул баталера.

Увидев на столе графины, никто из турок не пришел в негодование и ужас. Только все они вопросительно поглядывали на старшего в чине – толстого капитана, который умильно поглядывал на поставленное угощение.

Веленбаков предложил капитану выпить.

Турок сказал:

– По закону нам пить нельзя, но на христианском корабле, я думаю, греха не будет!

Офицеры охотно согласились с авторитетным мнением капитана и как следует отдали честь русскому вину.

– Ну что, видали этих постников? – смеясь спрашивал у Сарандинаки Веленбаков, когда турки уезжали к себе.

– Да, теперь не они поддерживают капудана, а он их, – сказал Сарандинаки, глядя, как офицеры ведут под руки Кадыр-бея к трапу.

На следующий день Ушаков поехал смотреть свою вспомогательную турецкую эскадру Кадыр-Абдул-бея.

Разумеется, в Бешикташе турки показали товар лицом.

Недаром султан захотел, чтобы русский адмирал побывал на судах, которые стояли на якоре у самого дворца.

А здесь, в Галлиполи, турецкий флот предстал в натуральном виде. Стоя рядом на рейде, русские могли наблюдать повседневную жизнь турецкого корабля.

Три раза в сутки – утром, в полдень и в сумерки – с бизань-мачты флагманского корабля раздавался мелодичный призыв муллы: «Аллагу экбер, ашгеду анна ла иллага…» Его подхватывали муллы на всех судах.

На море, в тихом вечернем воздухе, это было не лишено своеобразной красоты.

По зову муллы вся палуба тотчас же покрывалась распростертыми телами. Галионджи становились на колени, подостлав свои драные кафтаны, а офицеры и артиллеристы – коврики.

А в полночь и утром, когда на русских судах било восемь склянок, у турок вдруг подымался ужасный грохот: по судну ходили барабанщики и изо всех сил колотили в барабаны.

Русские сначала думали, что это какая-то тревога, но потом выяснилось: турки так подымают новую вахту.

Ночью турецкие суда освещались – должно быть, для того чтобы матросы не могли сбежать с корабля.

Собираясь в плавание, Кадыр-бей послал на берег набирать матросов. В ближайших деревнях насильно брали первых попавшихся людей, которые не только не хотели отправляться в плавание, но в большинстве случаев впервые видели корабль.

Когда Ушаков приехал на флагманский двухдечный корабль, на нем толкалось много народу. Всюду на палубах стояла сутолока, шум и гам, как на базаре. Слышался разноязычный говор.

– Откуда столько народу? Ведь на двухдечный корабль достаточно не более восьмисот человек команды? – удивился Ушаков.

– Мы взяли свыше тысячи двухсот матросов, – ответил грек-драгоман.

– Зачем так много?

– Их берут насильно, и потому на первой же пристани несколько сот обязательно сбежит. Приходится набирать в запас, – объяснил переводчик.

Ушаков усмехнулся и подумал: «Вот почему в бою у турок всегда много жертв».

– А кто же управляется с парусами? – спросил он.

– Наемные матросы, греки. Без нас они бы пропали! – ответил грек-драгоман.

Галионджи занимались, кто чем мог и хотел: спали, играли в шахматы, ели, курили.

Федор Федорович знал уже, что кормили на турецком корабле скудно: сухари да маслины. И только раз в неделю, по пятницам, варили чорбу – кашу из риса и чечевицы.

Но больше всего галионджи кричали и ругались. Видимо, никак не могли примириться со своим новым положением. Капитан корабля, одетый во все белое, за исключением красной фески и желтых туфель, ходил с огромным курбамом и охлаждал им пыл галионджи.