Хасмадуллин покорно удалился. Эллен взял бланк ареста.

Глядя прямо в глаза Ваньке Кладову, он спокойно произнес:

– Ящик английских галет. Два пакета масла. Пулемет системы "льюис" и комплект патронов к нему... Понял?

– И?..

Не отвечая, Эллен взял вечное перо в красивой оправе и начертал в углу бланка: "На прекращение".

– И ты свободен, - закончил он.

Кладов выпрямился, заухал галошами по линолеуму.

– Галеты? Масло? Ладно - жрите... Но "люська"-то денег стоит. Разорюсь! Системы "шоша" не подойдет?

– Давай "шоша", - согласился Эллен.
– Сам же потом и стрелять из него будешь. У меня он лучше сохранится. Под красным знаменем революции!
– И засмеялся.

– А теперь что?

– Иди с богом...
– зевнул Эллен.

Ванька Кладов вышел и вернулся, потрясенный:

– Они там... не уходят. Убьют.

Эллен накинул шинель, шагнул на крыльцо.

– Слушайте!
– заявил он рабочим и солдатам, которые гурьбой стояли поодаль, выжидая.
– Мурманская контрразведка всегда на посту. Смерть шпионам и врагам трудового народа! Но критика власти в свободной стране наступившей революции не является преступной и не опорочивает лиц, ее критикующих... Пропустите честного гражданина Ивана Кладова!

* * *

– Инженер Ронек, - сказал Ветлинский, выходя из-за стола, - весьма странный господин. Он требует от Главнамура того же, чего требуют и эти саботажники-рабочие...

"Начинается", - мысленно отметил Небольсин.

– Я знаю инженера Ронека как человека справедливого, господин контр-адмирал. А рабочие настаивают лишь на выполнении договорных обязательств дороги...

– Это было когда?
– улыбнулся Ветлинский.
– Еще при его величестве, а с Керенского денег теперь тоже не получишь. Вот и пусть рабочие обращаются в... Совет!

– Совет - безнадежная организация, - ответил Небольсин.
– Я совсем не оправдываю бегущих рабочих. Но договор подписан дорогой, подписан на то, чтобы его выполнять...

– Но денег нет, - сказал Ветлинский.
– Я не протестую против этого саботажа и уже выпустил приказ о массовом увольнении рабочих, которые требуют от нас расчета, чтобы ехать в любезную для них совдепию.

Это было несколько неожиданно: при Керенском главнамур удерживал рабочих, теперь он сознательно оголял Мурманск, чтобы избавиться от дорожников, настроенных большевистски...

Небольсин кратко ответил:

– Могут произойти нежелательные эксцессы.

– Возможно, - не удивился Ветлинский.
– Что ж, я согласен на эксцессы, но пусть они минуют мой кабинет. Дело передано мною в третейский суд, и пусть Шверченко, как истинно революционный товарищ, и рассудит по нормам революции...

Двухэтажный дом конторы, строенный на горе, издалека дымил трубами. Наверх к нему вела обледенелая тропа. Вокруг конторы с утра собрался народ, понаехавший с двух дистанций. Совжелдор в Петрозаводске доверием не пользовался, и потому все разом нахлынули в Мурманск - на штурм твердынь Главнамура.

Когда Небольсин поднимался в гору, рабочие уже шумели:

– Когда деньги? Так и будем стоять? Околеем...

В толпе инженер заметил и Павла Безменова.

– Эх, ты!
– укорил он его.
– Тоже не сидится?

– Еду... поближе к яблокам, - засмеялся прораб.

– Разбежитесь все - и дорога станет!

– А что здесь нам делать?
– хмуро ответил Безменов и, сняв рысью шапку, выбил из нее об колено иней.
– Все, что могли, Аркадий Константинович, все уже сделали... без нас!

За этой фразой маскировался иной смысл, враждебный Главнамуру, но вступать в спор Небольсину не хотелось.

– Смотри, Павел, сам, - сказал.
– Тебе виднее.

В конторе, засев за стол, он разложил завтрак, завернутый Дуняшкой в газету. Еще раз перечитал "Декрет о мире", "Декрет о земле". Потом в канцелярии спросил:

– Мне писем не было?.

– Нет. А откуда ждете?

– В Петрограде у меня осталась невеста. И - ни слова от нее... Боюсь, что она, при всей своей экстравагантности, не слишком-то понравится большевикам. Им вот декрет о мире, декрет о земле - это они понимают...

– А ведь любовь такое великое чувство!
– с пафосом сказала секретарша.

– Я тоже такого мнения, - ответил Небольсин, благодарно поминая при этом Дуняшку за сытный завтрак.
– Но...

И тут на всю контору раздался истошный вопль:

– Карау-ул... помо-о-о-гите!

– Кто это так орет?
– испугался Небольсин, вскакивая.

– Никак, Шверченко?
– засуетились в канцелярии.

Со второго этажа конторы, отчаянно грохоча по ступеням, скатилось что-то. Небольсин приоткрыл дверь. Так и есть: рабочие свергли третейский суд в лице архиреволюционного товарища Шверченко.