– Чем?
– спросил Небольсин и только сейчас понял, что он-то остается с мерзостью и нечистью, а лучшие и честнейшие уезжают.

– Нет, - сказал Небольсин, привстав на локте, - ты меня, Петенька, не обидел... Каждому надо стараться быть честным патриотом России на любом, самом поганом месте.

– Ну-ну, - ободрил его Ронек.
– Гаси свет.

В темноте вагона очень долго молчал Небольсин.

– Сейчас, - заговорил вдруг, - все старые договоры аннулированы. Денег ты не получишь. А почему бросают дорогу рабочие? Разве в России жизнь лучше, нежели здесь - на Мурмане?

– Она, конечно, хуже, - ответил в потемках Ронек.
– Но зато внутри России появилось народовластие. Как же ты, Аркадий, этого не понимаешь?

– Они там наголодаются, - сказал Небольсин.

– Еще как!
– отозвался Ронек.

Глава девятая

Ваньку Кладова били... Это бы ничего (его не первый раз били), но никогда еще в кулаки не было вложено столько злости. Били на этот раз за политику; за то, что он вовсю перепечатывал в своей газетенке погромные призывы против большевиков; за то, что... Впрочем, мало ли за что можно бить негодяя Ваньку Кладова!

Били страшно - критик и поэт волчком кружился по снегу.

Потом поволокли, и ноги мичмана тащились по снегу, обутые в новые сверкающие галоши...

– Товарищи, - заговорил Ванька Кладов, очухавшись, - новая власть самосуда не признает. Знаете ли вы, что Ленин велел судить матросов, убивших Шингарева и Кокошкина? Карать надо, пожалуйста, но...

– Молчи, гнида!
– ответили ему и потянули дальше..

Втащили на крыльцо барака "тридцатки". Красный флаг трепетал над крышей контрразведки, и долго на звонок никто не отворял. Потом двери вдруг разлетелись настежь, и на улицы Мурманска вырвалась музыка лихого чарльстона. Вышла, приплясывая, элегантная секретарша.

– В приемный бокс, - сказала равнодушно.

Рабочие и солдаты доволокли Ваньку до бокса и шмякнули на пол:

– Контра! Примите и рассудите по закону революции...

Барышня вогнала в машинку бланк на арест.

– Имя? Звание? Время?
– глянула на часы.
– Кто доставил?

По очереди называли себя матросы, солдаты, рабочие.

– Можете идти, - сказала им секретарша и тоже вышла.

...С унынием разглядывал мичман толстую решетку, переплетавшую окно бокса. Вытер кровь с лица. Нечаянно зачесалась левая ладошка. "К деньгам..." - привычно смекнул Ванька, и вдруг его отбросило в сторону, вжало в угол...

– Не надо! Не надо! А-а-а!..
– закричал он.

На пороге бокса стоял человек, о существовании которого на Мурмане мало кто знал. Это был человек невысокого роста, чахоточный, с длинными руками и высоким лбом мудреца. Впрочем, о мудрости его на Мурмане легенд не ходило. Но зато некоторые догадывались, что это главный палач застенка, человек феноменальной силы и жестокости... Звали его - Мазгут Хасмадуллин.

– Мазгут, - шарахался Ванька вдоль стен, - друг... Ты не смеешь! Ну скажи, ты не будешь, Мазгутик?

Рука палача вытянулась и взяла жертву за шиворот. Через длинный коридор вбросила его в кабинет для следствия. Поручик Эллен придвинул критику и драматургу стул.

– Рррыба...
– сказал.
– Попался в сетку? Что пьешь?

– Все пью, что дадут, - сознался Ванька Кладов.

Зубы стучали о край стакана. Вылакал. Прояснел.

– Убери Мазгута, - просил жалобно.
– Не могу так...

– Прочь!
– сказал Эллен, и палач тихо убрался.
– С кем ты живешь? спросил поручик далее.

– С Брамсихой, - сказал Ванька и сам ужаснулся.

– Это с усатой?

– С нею... с усатой.
– И снова заплакал.

– Вот видишь, - прищурился Эллен, - какая ты подлая скотина! Я еще и не нажал на тебя, а ты уже продал честную женщину. Мать семейства и прочее.

– Так это же все знают, - всхлипывал Ванька Кладов.
– Поручик, что же будет? Со мною? А?

Тонкие губы Эллена сложились в одухотворенной улыбке.

– Расстрел...

– За что?
– поник Ванька, ошарашенный совсем.

– Сам знаешь, за что... Власть Советская, а ты, сукин сын, телеграммы Керенского и Духонина к свержению этой власти из номера в номер печатаешь.

– Тогда берите и Главнамур. Всех нас к стенке!

– Вот видишь, какая ты стерва!
– снова произнес Эллен со вкусом и смаком.
– Я еще и не нажал на тебя, а ты уже и Ветлинского продал... Эй, Мазгут!

– Здесь я, - раздался за спиной глухой голос.

– Не надо... не надо...

– Ах, не надо?
– засмеялся Эллен.
– Ты, Мазгут, выйди. А то у тебя изо рта плохо пахнет. Поэту, драматургу и критику нашего края это не нравится...