– Братцы, - плакал Харченко, вконец умиленный, - да рази уж мне... Хосподи! Только бы до кают-компании добраться. Да сесть там. А уж вас в обиду не дам. Постою! Ей-ей, братцы мои...

Подошел к ним какой-то бородатый дядя в пенсне:

– Какие лица! Какая речь! Вот они, милые русские простодушные лица! Вот она, славная русская речь... Да здравствует русский флот! Да здравствует русская армия! В условиях тягчайшей реакции вы, товарищи, сумели пронести...

Сашка Бирюков рывком уперся в столб, как бык:

– Ты вот что, паря! (И завращались глаза, налитые кровь.) Ежели чарочку задарма ковырнуть хошь - пожалуйста. Дерни и - отваливай! Потому как мы и без тебя речи всякие знаем. А будешь приставать, так я тебе так врежу, что колбаской скрутишься.

Бородатого земляка от стола отвадили. Зачем он им со своими громкими и неумными речами? У них сейчас своя политика - житейская, матросская, затаенная.

– Восьмой уж год...
– качался на стуле охмеленный Шестаков, трюмач крейсера.
– Братцы! Стыдно мне... молчал. Ныне скажу: баба-то моя родила... Сына, пишет. Это как понимать? С ветру, што ли? А я вот здесь... с курвами? Рази же это жисть?

Взял стакан, сунул его в рот и - скрежет пошел. Крошилось стекло на зубах. Плевал осколки окровавленным ртом, визжали они под каблуками проституток.

Харченко, расслабленный алкоголем, шмякнул на стол еще мятую пачку франков:

– Музыка! Жги...

Заиграли скрипки: "Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои..." В разгар гульбы откуда-то появились солдаты - наши же, русские, из корпуса Особого назначения. Их перед отправкой из России принарядили франтами: суконце на мундиры дали офицерское, голенища сапог - хром, чистый. С бокалом в руке подошел к матросам ефрейтор, вцепился в спинку стула, пьяно вихлялся, брызгаясь шампанским.

– Земляки! Доз... зззз... вольте. Вот как...

– Чего вы тут, ребята?
– спрашивали аскольдовцы. Подгреб еще один солдат - потрезвее.

– Экскурсия у нас, - объяснил.

– Ну и как? Всё уже осмотрели?

– Да приглядываемся потихоньку...

– Валяй, валяй. Баба-то тебе ничего попалась...

А пьяный ефрейтор все цеплялся за стул Бирюкова, просил:

– Доззззвольте... ззза компанию! Честь имею... Каковашин!

Бирюков вскочил.

– Ты что мне, крупа, шампань за шкирку капаешь?

Тот, что был потрезвее, щелкнул каблуками:

– Извините Каковашина, он ваш боевой товарищ. Мы на деле осуществляем формулу Бриана: единство действий на едином фронте. Сейчас - форт Мирабо, а завтра - фронт... На штык!

А шампанское за синий воротник - кап, кап, кап.

– Да отцепись!
– сказал Сашка Бирюков и так двинул пьяного Каковашина, что он под рояль въехал.

А комендор Захаров наседал на трезвого солдата:

– Ну вот ты, крупа. Расскажи, как ты спишь?

– Очень просто - шинель брошу и сплю, где придется.

Подошли из-за столиков еще солдаты - разные.

– Пойдем, - тянули трезвого.
– Ну их всех к бесу, флотских. Они же господа. Разве им понять нас? Живут, сволочи, как сыр в масле катаются. Денег - завались! А нас на убой гонят в окопы, как скотину, вшей давить... У них даже вшей не водится?

– Нет, постой, - удерживал Захаров солдат.
– Ты шинель себе кинешь. А я? Ну вот ты, конопатый... Отвечай по всей строгости: как надо свернуть койку?

– На кой мне ее сворачивать?

– То-то!
– воодушевился Захаров.
– Не знаешь... А тут целая наука, чтобы матросу выспаться. Первым делом беру шкентрос и продеваю его в люверс. Люверсов семь... Ты слухай!

– Отстань, смоленый! На кой мне это сдалось?

– А это к тому, что вы меня должны уважать.

– За что?
– спросили солдаты.

– За то, что я есть матрос российского флота. Не чета вам!

Тут пьяный Каковашин выбрался из-под рояля и со словами "Доззззвольте..." дал Захарову прямо в глаз.

Харченко схватил стул - грох его по солдатам. В ответ взметнулись солдатские кулаки. Бутылки тоже пошли в дело: по черепу тебе - трах! только осколки брызнут...

– Наших зови!
– орал Бирюков.
– В синемо они... фильму о королях смотрют... Крупа зазналась, проучить надо. А Сашка Бирюков себя покажет...

Отовсюду, как мухи на патоку, слетались солдаты и матросы. Началось осуществление формулы Бриана: единство действий на едином фронте. Французские ажаны, разъезжая по городу на лошадях, останавливали офицеров с "Аскольда":