Шеклтон был очень интересным и мужественным человеком, он много сделал для науки, и мы не будем оскорблять его памяти. Мы будем говорить только о майоре Шеклтоне. Вот он!
– типичный англичанин, с сочными губами; приятный склад лица, редкая улыбка, крепкие мышцы следопыта... Одна только деталь в нем необычна: в петлице френча - русский орден святой Анны. Да, никто из полярников не пожинал столько лавров, как этот человек. Шеклтон был так популярен в мире, что с почестями проник ко дворам древних династий Европы - к Гогенцоллернам в Берлине, к Габсбургам в Вене, к Романовым в Петербурге (кстати, все эти три династии лежали теперь в развалинах и прахе)... Россия же обласкала Шеклтона словами приветствий еще Шокальского и Семенова-Тян-Шанского; тогда как раз был расцвет русско-британского альянса, и Николай Второй дал Шеклтону двухчасовую (это очень много!) аудиенцию, в конце которой приколол орден Анны на смокинг "великого британца". И вот он снова в гостеприимной России...

Язык Шеклтона - это язык колонизатора.

– Интересы Британской империи, - делился он вечерами с генералом Мейнардом, - всегда были близки мне. Понятие империи наполнено для меня реальным содержанием. Королевство представляется мне сокровищницей громадной ценности. Увеличение же этих ценностей есть моя основная обязанность... Я ищу, везде ищу и буду искать ничейные земли для короны!

И величественный Мурман показался ему "ничейной" землей. К себе его! Под британскую корону! Скорее!

Обходил на корабле уютные тихие бухты, лежавшие в застывшем покое, ловил рыбу на крючок, даже без наживки, ласкал пышные меха с глубоким подшерстком, крошил молотком кристаллы горных пород, видел, как убегает от него в глубь земли жила никеля. А вокруг - ширь, ширь, ширь, и в морозном паре гремели могучие мурманские водопады... Шеклтон задыхался - от миллионов, которые валялись у него под ногами. Вторая Аляска лежала перед ним, почти покорная...

Вот что он говорил в эти дни:

– Отсюда, из бараков Мурманска, мне уже мерещится золотое будущее. Я смолоду верил, что мне предопределено судьбою и богом иметь миллионы, и я нашел свою золотую жилу... здесь! Одним ударом я разрешу все свои затруднения, добуду колоссальное состояние, которое я просто призван иметь как англичанин... Только бы Архангельский Совет сумел победить Совет Московский!

Генерал Мейнард, более практичный, придерживал его пыл:

– А если здесь не удастся?..

– Тогда, - отвечал Шеклтон, загораясь снова, - я проломлюсь через льды в море Бофорта... Меня уже зовут манящие голоса эльфов, все очарование тайны неведомой Чукотки, - Чукотка тоже земля ничейная. Я вижу свою звезду. Одинокая и непостижимая, она сверкает мне из полярных льдов, как драгоценный камень... Не спорьте, генерал! Только бы Совет Архангельский победил Совет Московский, и тогда моя судьба решена...

Бедный Шеклтон! При полной политической безграмотности, ему казалось, что в России были два "Совета" - Архангельский и Московский, и вот они не поладили, и на этом можно теперь хорошо нагреть руки... Я еще раз говорю: имя Шеклтона слишком уважаемо в нашей стране, и мы не будем оскорблять его светлой и достойной памяти. Но из песни слова не выкинешь, и вот что пишет советский биограф Шеклтона - Никита Болотников: "Нельзя оправдывать заведомую подлость только потому, что человек, совершивший ее, благородно вел себя в других условиях... В то время как другой полярный исследователь, "великий норвежец" Фритъоф Нансен, всячески способствовал тому, чтобы спасти советских людей от голодной смерти, - прославленный полярник Эрнст Шеклтон голодом и силой оружия пытался сломить их волю..."

Что ж, будем знать о "великом британце" и это! Мурман был продан, и этот эпизод, пожалуй, самый мрачный из всей истории интервенции в России.

Глава пятнадцатая

Аркадий Константинович Небольсин принял от бабы-поварихи тарелку с гороховым супом, поверх которого плавал жареный лук, и долго озирался, выискивая свободное место. Был как раз обеденный час, и столовая Мурманска - распаренная, промерзлая, провонявшая грубой пищей - трещала от наплыва голодных людей.

Нашел место - возле печника дяди Васи, и тот сказал ему:

– Кистинтиныч! А меня опять за холку тянут...

– Куда?

– В "тридцатку", чтоб она горела.

– За что?

– Да я вить, Кистинтиныч, паспорт потерял.

– Дядя Вася, - сказал Небольсин, - ты помалкивай.

– Я и то молчу... Передние-то зубы мне в прошлый раз выбили. Жую-то пишшию во как: боковушками. А ну как и эти выскоблят? Совсем без клещей останусь...

Печник ушел, а Небольсин взялся за ложку. Вот уж никто бы не догадался, что эти дни были наполнены для инженера гордостью. Небольсина просто разрывало от счастья! А что причиной тому? Причина для гордости каждого русского человека была очень основательная: постановлением ВЦИК был уничтожен позорный, грабительский Брест-Литовск договор с немцами. И надо было душевно перестрадать этот позор, чтобы теперь так озолоченно и возвышенно радоваться! Именно с этого дня Небольсин, средний русский инженер, искренне поверил в проницательность Ленина и признал его вождем русского народа... Мало того! Когда в руки инженера попал текст постановления, он его аккуратно вырезал ножницами и спрятал в тайнике своего желтого американского бюро. Ему казалось тогда, что этот акт имеет прямое отношение и к судьбе дороги, громыхающей пустынными перегонами...

– Инженерна-ай, - послышался грубый голос, - иди сюды-тко.

Это подзывал его отец Ионафан, настоятель Печенгской обители. Аркадий Константинович переставил свою тарелку, поздоровался с монахом. Рядом сидел французский солдат и, расправляя лазоревые бумажки франков, что-то подсчитывал, шевеля губами.

– По делу приехали, отец Ионафан?
– спросил Небольсин.

– Да вишь ты, - ответил игумен, хитро поблескивая глазками, - силов моих боле не стало на арестантов смотреть.

– Выходит, и правду говорят, что у вас там тюрьма?