Первое, что он увидел, был разбитый сапог, из которого торчали, обернутые грязной портянкой, серые пальцы. Это были не его пальцы. И тогда Суинтон поднял глаза выше. А выше ветер парусом раздувал шинель, полы которой обгорели у костров. Капитан связи перевел взгляд еще выше и увидел лицо человека, заросшее бородой... Казалось, прямо из волос смотрели на британца глаза, над которыми - красная звезда красноармейца...

Тут же, возле походного костра, его "разделили". Первым ушел от Суинтона мешок с нательным бельем, потом, обступив капитана, щупали его шинель и велели показать ботинки. Шапку сняли, а взамен водрузили на голову вытертый малахай. Вместо ботинок бросили те самые сапоги, которые он увидел, очнувшись, и теперь уже Суинтон рассматривал свои же пальцы, торчавшие из грязной портянки.

Буквально через минуту он стал похож на этих людей.

Осталась еще фляга; Суинтон хлебнул водки, глубоко и жадно, как воздух, и отбросил флягу на снег... "Все кончено!"

Шатаясь, он брел по сугробам и еще раз увидел обломки "хэвиленда", в которых копались уже русские бабы, набежавшие из деревень. А тело летчика тряпкой болталось на широком суку дерева.

В землянке, куда ему велели спуститься, Суинтона встретил капеллан Роджерсон из королевско-шотландского полка. Благородная седина на висках; краешек белого воротничка смят и загрязнен; поверх сутаны - походный крест из авиационного алюминия.

– Сын мой, - сказал патер, - нам осталось молиться. Уже слышны мне шаги божьи...

Но как ни старался Суинтон, молитва его не была сейчас горячее той, которую он посвятил всевышнему в кабине "хэвилевда", когда земля текла навстречу, ершистая и дымная. И тогда капитан радиосвязи заплакал. Будет мир, будут полыхать над ним дивные рассветы, отцветет жасмин в палисаднике старого отца, проблема электронной трубки разрешится уже без него - без Суинтона...

– Боже!
– рыдал Суинтон.
– За что? За что? За что?

– Пошлем проклятие подлым варварам-большевикам, - сказал Роджерсон, и, когда за ним пришли, капеллан выпрямился, и белизна заполнила его небритые щеки...

Обратно в землянку он ворвался, как мина из бомбомета.

– Слава большевикам и богу!
– орал он в диком, непонятном исступлении.
– До конца дней моих буду молить его только за большевиков... Сын мой, молитесь и вы за них!

– Патер, - ответил Суинтон, отступая, - вы могли бы сойти с ума и дома! Совсем незачем было ехать ради этого в Россию...

Вызвали и Суинтона - провели его в низкую теплую землянку и оставили там одного. Быстрыми шагами, крепко ставя ногу, вошел к нему низенький, кряжистый человек. Кровью были налиты его глаза, обведенные нездоровыми потеками усталости и бессонья. Но эти глаза светились добром...

На чистом английском языке этот человек сказал:

– Я генерал бывшей царской армии Самойлов, ныне служу в Красной Армии... Сэр!
– И Суинтон подскочил, посмотрев на свои раскоряченные пальцы в портянках.
– Вы попали в расположение Камышинской бригады, которая прибыла к нам недавно и еще не прониклась добрыми традициями Шестой армии. А потому советское командование, в моем лице, просило передать вам извинения... Сейчас, - сказал Самойлов, - мы вас оденем снова!

Его тут же одели с иголочки, во все новенькое (это были знаменитые шенкурские трофеи). В мешок Суинтона щедро натискали запасы продуктов: корнбиф, сгущенку, консервы-компоты. Большевики снаряжали Суинтона так же, как когда-то в Англии, - перед походом в Россию.

– Какое вино пьете?
– спрашивали его.
– Какой табак предпочитаете? Не стесняйтесь.
– говорили, - у нас все есть...

Растерянный, волоча мешок по снегу, Суинтон вернулся в землянку. Капеллан уже накинул поверх сутаны шинель красноармейца, которую ему выдали для тепла, и собирался уходить из плена.

– Меня они отпускают, - говорил, сияя.
– А вас?

– Со мною гораздо сложнее, - ответил Суинтон мрачно.
– Я имел дело с военным эфиром, а это куда как ответственнее, нежели иметь дело с господом богом...

Вечером он был уже в Вологде, куда его доставили сразу на вокзал (почему-то именно на вокзал). За морозными окнами кричали паровозы, бухали в доски перрона матросские отряды. Суинтон набил трубку "кэптеном", сел на мешок и ждал, что будет далее. Никто не появлялся. Только один раз приоткрылась дверь, заглянула баба с тряпкой в руке и, распустив подоткнутый подол, сказала:

– Спаси нас и помилуй, царица небесная!
– и убралась.

Потом навестил Суинтона высокий жилистый человек с острыми усами, несколько старомодными, и сказал на скверном английском языке, но душевно:

– Когда я плавал, то не раз бывал на вашей родине. Англия - страна хорошая, и мне у вас всегда нравилось.

Суинтон, растроганный, расстегнул рукав и снял с запястья массивную золотую браслетку, на которой были выгравированы его имя, принадлежность к полку и домашний адрес.