– Хорошо, - сказал Иванов-6, отхлебнув.
– Ступай...

Потом кто-то долго царапался в двери салона.

– Кто там? Войдите...

Дверь открылась (неслышно), и в полутемном салоне выросла фигура матроса - незнакомого. В робе, застиранной. На груди его - номер, начинающийся с нуля. По номеру Иванов-6 уже знает, что матрос этот сер, как лапоть деревенский; ноль - это значит у него нет разумной специальности, его дело на корабле самое грязное, ума не требующее.

– Ты кто?
– спросил Иванов-6.

– Штрафной матрош второй штатьи Ряполов, ешть!

– Не ори. Еще все спят на крейсере... Знаешь ли ты, что сюда ни один матрос не имеет права входить?

– Так тошно - жнаю!

– Где тебе, сукину сыну, зубы выставили?

– Итальяшки... иж Мешшины.

– Вот как? С какого же времени ты у меня на крейсере?

– От шамых Дырданелл, ваше вышокоблагородие...

Иванов-6 еще раз хлебнул "адвоката" и устало вздохнул.

– Ну, - разрешил, - теперь можешь рассказывать.

Павлухина тряс за плечо Шурка Перстнев, перепуганный:

– Вставай, дурында... Скочи с койки!

Павлухин открыл глаза - прямо в лоб ему светили лампы с подволока. Качались койки, будто их швыряло штормом, а под гамаками уже строили полуголых матросов, расхаживали офицеры и боцманматы...

Павлухин стряхнул остатки сна.

– Хоп!
– И спрыгнул вниз.
– Что у вас тут?..

Фельдфебель Ищенко сразу запихнул его в шеренгу.

– Все в сборе, - отрапортовал он Быстроковскому.

Тут же стоял мичман Вальронд. Руки - по швам, глаза плутонгового - в смятении.

– Мичман, - окликнул его Быстроковский, - вы своих людей знаете лучше нас... Вот и приступайте с богом!

Вальронд шагнул к матросам.

– Ребята, - сказал он сорванно, дребезжа голосом, - на крейсер "Аскольд" проникли немецкие агенты. Прошу вас всех...

– Мичман! Не так надо, не так, - вмешался Быстроковский, беря дело в свои руки.
– Внимание, слушай мою команду...

Людей развернули лицом к борту. Держа подштанники, вперились они в стальной борт, пробитый шляпками заклепок. Внимательно изучали в тоске путаницу проводов и патрубков. Там бежит электричество, там грохочет пар, там рвется по трубам вода. А за иг спинами уже рьяно работали боцманматы, ученики Труша.

– Павлухин! Кру... хом!

Гальванер четко обернулся:

– Есть!

– Твои шмотки?

– Мои...

Возле ног Павлухина раскинули матросское барахло: прощупанный пальцами матрас, подушка, запас белья, две книжки по теории электричества, сборник биографий великих людей, открытки с видами Парижа, конверт с письмами от родных, кусок голубого мыла... ну и прочую ерунду.

– Я его знаю, - промямлил Вальронд, стыдясь.
– Полухин хороший матрос, и фон Ландсберг готовит его на унтер-офицера...

Фельдфебель уже перетряхнул вещи, выпрямился:

– Ваше благородие, чисто!

– Павлухин, - велел Быстроковский, - на другой борт, бегом марш! Там и стой... замри.

Шлепая босыми пятками, Павлухин перескочил на другой борт. Замер, как велели, только зыркал глазами.

– Захаров! Кру... хом!

Обернулся Захаров, и не узнал его Павлухин: лицо синее от перепуга, глаза запали.

– Твоя хурда?
– спросили его боцманматы.

– Моя... То есть, позвольте номер.

– Гляди: 2-56-43... твой номер?

– Так что, ваше благородие, моя хурда. Павлухин думал: "Боится... Неужто не все выбросил?" Трясли. Летели в сторону тетрадки с грустными виршами собственного сочинения про любовь... Через всю палубу глаза Захарова вклинились в глаза Павлухина - так, словно сейчас опять сцепятся в драке.

И вот выпрямились боцманматы:

– Чисто, ваше благородие.

Павлухин даже вспотел. Легкой рысцой, сияя лицом, к нему уже подбегал Захаров. Поворот - и замер рядом.

– Ну?
– шепнул ему Павлухин.
– Понял, сучья лапа?

– Спасибо...
– долетел вздох облегчения.

Дошла очередь до погребного Бешенцова - баптиста. Старший офицер крейсера пустил по палубе, разметывая страницы, сборник прохановских "Гуслей". В злости рвал афонские книжицы, отпечатанные крамольными имябожцами.

– Несчастный сектант! Тебе - что? Больше других надобно? Ты что на меня, как на Христа, уставился? Я из тебя эту дурь выколочу, а глаза выкручу, как шурупы...