Павлухин не кинулся бежать со всех ног, чтобы посмотреть на Левку. Нет, гальванер остался спокоен. Павлухин еще не знал о предупреждающих шифровках; он сейчас стоял и раздумывал. Да... На крейсере уже завелись какие-то шуры-муры. Игра в молчанку. Шепоты. Намеки... Собрал себя в комок. "Ну что ж... пора!"

– Даже не коснувшись ногами трапа, Павлухин скатился в глубину палубы. На одних только ладонях, по яркой латуни поручней - вшшшшик! А каблуки по железу - щелк, и гальванер уже в жилой палубе кубрика.

Левка же оказался... Никогда не думал Павлухин, что Левка окажется французским солдатом. Молодой парень. Зубы хорошие. Волосы черные. Взгляд открытый. Сидел он, раскинув локти по матросскому столу, и доедал борщ из миски.

Павлухин сделал шаг вперед, протянул ему руку.

– Здорово, - сказал весело.
– Здорово... Левка!

Левка поднялся, всматриваясь в Павлухина:

– Привет тебе... товарищ.

– Павлухин, - назвал себя гальванер.

И тогда солдат вышел из-за стола, приударил каблуками:

– Виндинг-Гарин! Земляк и твой соотечественник, коему мать-родина обернулась злой мачехой...

– Солдатствуешь?
– спросил Павлухин с улыбкой.

– По маленькой.

– Это что за форма?

– Иностранный легион, - пояснил Левка.

– А фамилия-то... как правильно? Виндинг или Гарин?

Левка даже не мигнул.

– Как хочешь, - сказал, - такая и правильно... В нашем легионе фамилии не спрашивают. И все мосты за спиной сгорели. Так что приятель, если в замазку нагишом влипнешь, так вылетай к нам - примем с бутылкой и маршем...

– Ну-ну, - сказал ему Павлухин и потрепал по плечу.
– Давай шамай. Да поделись с нашей серостью... Веришь ли, живем - как в сырой могилке, ни хрена не знаем.

Но подзадорив Левку, Павлухин расчетливо отошел в уголок. Оттуда позыркивал глазами, щипал ус, слушал. Слушал - и не мог уловить партийной сути этого черномазого парня в форме французского солдата. И, когда Левка встал, прощаясь, Павлухин снова похлопал его:

– Ну, ты заходи. Пошаматъ когда захошь - заходи. У нас этого дерьма-борща кипят котлы кипучие.

Вечером Павлухин стал осторожно выпытывать у матросов, где они прячут нелегальщину. Если узнавал, советовал:

– Выбрось!

– Да ты что? Очумел?

– Ты сам очумел... Выбрось!

Отозвал Шурку Перстнева в сторону:

– Шурка, ты парень-хват, я знаю. Где список?

– Печатают, - отмахнулся Шурка и забегал глазами.

– Верно, что печатать стали. Один напечатал, второй напечатал... Завтра в Адмиралтействе знать будут.

– Нету списка!
– решительно заявил Шурка.

– Ну и дурак...
– сказал ему Павлухин. И пошел дальше. А в спину ему заорал Перстнев:

– Стой!

Остановился гальванер:

– Чего тебе?

– А откуда ты про список наш снюхал?
– спросил, подбегая.

– Писаря болтали...

– Врешь!

– А ты уничтожь список. Тогда и врать не придется.

– Да нету, - божился Шурка.
– Нету ведь, говорю...

– Вот и хорошо, что нету, - закрепил разговор Павлухин.
– Тебе, как внуку князя Кропоткина, все равно в кандалах брякать. Так позаботься, чтобы другие своим ходом ходили.

...На мачту корабля уже поднимается флаг "херы", что означает по "Своду сигналов империи" - на корабле идет богослужение (просим не тревожить). Отец Антоний, шелестя фиолетовой рясой, появляется в церковной палубе. И сразу, как по команде, начинается потеха.

– Которые тута верующие, стано-овись!.. Очи всех на тя, господи, уповахом... Пивинской, куда впялился? Смотри сюды!

Офицеры вообще стараются не посещать корабельных богослужений, чтобы отмолиться за все грехи сразу в Андреевском соборе Кронштадта. Только один Женька Вальронд забегает изредка в церковную палубу. Ибо он еще молод, и душа его жаждет бесплатных публичных зрелищ. К тому же мичман тренируется на умении сдерживать в себе сатанинский хохот. Когда вокруг него вся команда уже лопается от натуги, лицо Вальронда еще хранит удивительное благолепие...

Именно-то этим он и привлекает внимание отца Антония.

– Ты што сюда пришел?
– шепчет он мичману.
– Посмеяться? Ты думаешь, мичманок, я тебя не вижу? Я тебя наскрозь вижу...

Вальронд, как монашек, с постным лицом меленько крестит себя по пуговицам. Рядом с ним - Ряполов, и мичман ему внушает:

– Мой дорогой, восчувствуем! Старайтесь прожить свою жизнь так, чтобы после вас оставалось одно благоухание...

Гальюнный долго соображает, и вот его ответ:

– Ешть, благовухание!