– Лекцию в Кандалакше прочту. В Мурманске ничего прошла.

– О чем лекцию?

– Да разное...
– заскромничал Ванька Кладов.
– Например, такая: "Есть ли большевизм носитель экономического благосостояния?" Или: "Отношение большевиков к русскому духу". Ничего, слушают. Я их, эти лекции, потом в Архангельске у эсеров книжкой напечатаю. Гонорарию платят, а чего еще надо?..

– Слушай, а что там Юрьев сейчас?

– Да видел я его, еще осенью. Сидит в предбаннике и бумажки скрепочкой подшивает. Материт англичан... Мелкий чинуша!

– Ну, так ему, собаке, и надо... А - Басалаго?

– Тоже не фордыбачится. Там своих таких хватает...

– А не метнуть ли нам по маленькой?
– предложил Каратыгин.
– Хотя, Ванька, про тебя и говорят, что ты шулерничаешь, но у тебя денег много... Черт с тобой, хоть облопайся!

– Про тебя тоже говорят, что ты из блохи жир вытопишь.

– Это что!
– засмеялся Каратыгин, довольный похвалой.
– Я и со змеи мех стричь умею... Инженер, составите нам компанию?

Кажется, все шло блестяще. Поезд наращивал скорость, уже проскочили Лопарскую, скоро Тайбола, затем станция Оленья. А там и Кандалакша недалеко. Небольсин, довольный, потер руки.

– Давай, - сказал.
– Кто сдает первым?

Играли с разговорами, обсуждая последние расстрелы.

– Мы что!
– говорил Кладов, расправляя картишки веерочком.
– Мы ничего... А вот японцы во Владивостоке - поэты, не чета нашему Эллену. Убьют большевика, а в газете "Владиво-Ниппе" на следующий день так пишут... У кого тройка?

– Что пишут-то?
– спросил Каратыгин.
– У меня валет.

Ванька Кладов хлобыстнул картой по чемодану:

– Пишут поэты так: "Неизвестный, влекомый заманчивой прелестью дальних сопок, ушел из этого мира в неизвестные дали, где цветут райские мимозы..." Чья карта пошла?

– Поэты, - презрительно сказал Небольсин и загреб весь куш себе: сразу много денег, - он играл азартно, широко.

– Вот это здорово!
– обалдел Ванька.
– Кто же тут шулер?..

Летела за окнами, пропадая в метелях, запурженная земля Мурмана, и где-то там, в середине эшелона, мотался вагон под пломбами. Все складывалось отлично. Небольсин кучей свалил на чемодан рубли, фунты, франки, выдвинул их на банк.

– Мечи!
– сказал и закурил, прищуривая глаз.

И опять выигрыш: в этот день ему везло, просто везло.

– Ванька Каин!
– хохотал Небольсин.
– Ты не журись. Ты себе на одних лекциях дом построишь. Про Каратыгина я не говорю: он жулик старый, скоро англичан нагишом по миру пустит...

– Да, - обиделся Каратыгин, - их пустишь! Гляди, как бы они нас не пустили. Привезут на копейку - увезут на рубль...

За игрою время летело незаметно. Забыли поесть - азартно шлепали карту на карту. Небольсину везло как никогда: карманы его полушубка торчали раздутые от выигрыша.

И вот уже затемнели трепетные дали: вечер...

– Где мы сейчас?
– спросил Ванька Кладов.

Небольсин выглянул в окно: бежал пустынный перегон.

В этот самый момент в последнем вагоне рука в кожаной перчатке крепко взялась за рукоять стоп-крана и рванула его на себя. Игроки сунулись лбами в стенку купе, деньги и карты полетели на пол. У Небольсина екнуло сердце. Мимо пульмана пробежал какой-то прапор.

– Инженера дистанции!
– кричал он.
– Просим выйти...

– Я сейчас...
– сказал Небольсин и пошел к выходу.

Паровоз звонко дышал паром. Белела тундра, чернел кочкарник. Аркадий Константинович бессильно прислонился к ступеням площадки, когда увидел, что сбивают пломбы с его вагона.

– Вперед!
– велел ему прапор, а из вагона солдаты прикладами уже выгоняли под насыпь людей; издали было видно, как брат подал Соне руку и она спрыгнула в его объятия.
– Вставай сюда!
– показали Небольсину.

Он стал спиной к вагону, лицом к тундре. Солдаты Славяно-Британского легиона вдруг скатились под насыпь. Стали утаптывать под собой снег. Все казалось дурным сном, бредом. И вдруг - по чьему-то приказу - над тундрой заревел паровоз: ревел неустанно, хрипло, все заглушая...

Первый залп грянул - прямо в лицо. Упала женщина.

– Что вы делаете?
– закричал Небольсин навстречу выстрелам.

Второй залп рванул щепу вагонов над головой.

Люди падали и мешками сползали под насыпь... Желтые языки огня выхлестывали из винтовок - горячо и с треском. Когда Небольсин опомнился от ужаса, он стоял один. А вокруг него лежали убитые. И он увидел своего брата, худого, небритого, без погон, в английской шинели. А на груди брата рассыпались золотые волосы Сони, и на плече девушки коробился погон русской армии - великой и многострадальной русской армии...