– А "Старого друга" не трону!
– заявил упрямо.
– Машину можно называть как хочешь. Пускай ко мне не цепляются! Я буду воевать, как мне нравится: в небесах начальства нету...

Спиридонов вдруг обрушился на Вальронда:

– Флотский! А ты чего разлегся здесь кверху пузом?

Вальронд скинул с лежанки распухшие ноги:

– Товарищ Спиридонов! Ведь я все-таки природный артиллерист. А что мне здесь показали? Пушку, у которой затерян ударник. Я могу стрелять из нее всю жизнь - и ни разу не выстрелю! Ибо боек, как вам известно, разбивает капсюль, и происходит от этого выстрел. Чем же я его буду пробивать? Пальцем?..

– Незадача, - сказал Спиридонов.
– Но другой у нас нет. Валяйся тогда. Может, с бою добудем тебе артиллерию исправную...

С улицы шагнул в избу капитан Кузякин, сказал:

– Спиридонов, я у тебя мичмана забираю.

– Куда?

– В деревню.

– Зачем?

– Самогонку варить будем. Ведер десять... для начала!

Спиридонов даже растерялся, а Вальронд обрадовался:

– Это как понимать, Кузякин?

– А так и понимай. Бензина-то нет! Полечу на самогонке...

В соседней карельской деревне, сидя в амбаре, до утра варили из картофельной барды крепчайший самогон. Над лесом просветлело солнечно и радостно, запели птицы, когда пошел первач - горячий и прозрачный.

– Давай тяпнем по первой, - предложил Кузякин.
– А потом я газолином все разведу, тогда уж пить нельзя{30}.

Они вернулись в отряд только вечером, неся полные бидоны звериной "казанской смеси". Успели и выспаться в деревне.

– Никак трезвые?
– удивился Спиридонов.
– Ай да молодцы! А я было уже крест на вас до субботы поставил...

Залив бензобаки горючим, Кузякин попросил Спиридонова показать ему на карте, где находятся англичане, где французы, где русские. Вальронд помог военлету разобраться с тюками иностранной литературы.

– Вот это на английском, - сказал.
– Не спутай!

– Ясно. Ну, а французский-то малость отличаю...

– Не ошибись, - вмешался Спиридонов, - да не сбрось французам по-английски, а британцам - наоборот. Тогда все это дело на подтирку пойдет... А для наших бандитов возьмешь чтение?

Кузякин пихнул ногой ящик со стрелами:

– Во... том первый! Эй, морской! Хочешь, вместе слетаем?

– Нет. Я тебя боюсь. Ты мужчина слишком злой.

– Это верно, - ухмыльнулся Кузякин и пошел к своему "Старому другу", поджидавшему его на поляне.

– Спиридонов.
– крикнул он издали.
– А я этого сопляка собью, я ему этого не прощу. И кроме меня, сбить его больше некому!

– О ком ты там?
– не понял Спиридонов.

– Да все о нем... о моем ученике, Постельникове! Из-за этой гниды мне пузо зашили гнилыми нитками. Нагибаться больно...

Он ушел над лесом - на север, на север, на север.

Ниже самолета летели гуси - тоже на север...

Глава восьмая

Еще зима над древней Печенгой - зима, и воет в колодце фиорда ветер, задувающий с океана. Здесь параллель шестьдесят девятая, и весною даже не пахнет, лишь посерел лед в ущельях.

Над раскрытым гробом сладко и умильно поют монаси.

Холодное солнце, в дымном венчике, нависает над миром.

– Ныне, хосподи, отпущаеши раба божия...

Теперь что ни день, то покойник: узники Печенгской тюрьмы вымирают. Их держат в ямах бункеров, и только мертвые способны оттуда выбраться. Юнкера охраны вытягивают мертвецов на веревках: "Раз-два - взяли! Еще - взяли!.."

В согласное пение монахов вступает сам настоятель тихой полярной обители, подхватывая могучим басом:

– ...и раба божия Игнатия Власьева-ааа... что был допреж сего, в миру здешнем, машинистом дела минного-ооо... А-а-а!

Волосатая пасть игумена жадно заглатывает сырой морозец.

А на покойнике - поверх тельняшки - форменка-голландка. На груди бескозырка, на которой гвардейская ленточка Сибирской флотилии с вытертым золотом на восьми звонких буквах - "АСКОЛЬД".

Длинными шагами, выкидывая впереди себя стек, подходит к братии капитан Смолл (комендант концлагеря); за ним - переводчик. Монахи, как-то сразу поникнув, с тихим шелестом разбредаются от гроба. Англичанин долго и пристально рассматривает покойника. Минута... две... Резкий шаг в сторону отца Ионафана - и взметнулся стек, упираясь в панагию, надетую поверх старого, засаленного тулупа.

– Большевик?

– Что вы, сэр? Я... боцман. Боцман с бригады крейсеров.

– Он говорит, - сказал переводчик коменданту, - что он не большевик.

– Ну да! Был боцманом. А большевиком - николи...

– Настоятель, - продолжал переводчик, - категорически отрицает свою принадлежность к партии злодеев-коммунистов.

Отец Ионафан широко перекрестил матроса в гробу.

– Мы, монахи, - пробурчал он, - должны терпеливо нести крест свой. Но... пардон, уже поднадоело. Не взыщите, сэр, ежели мы этот крест где-нибудь и свалим ненароком...