Небольсин шагнул и разглядел в окне последнего вагона лицо Эллена; рука выкинула трость - со звоном брызнули стекла.

– Ты будешь мертвым тоже!
– закричал Небольсин.
– Я клянусь: ты будешь мертвым... Ты будешь мертвым! Тебя убьют тоже...

* * *

С этого дня инженер Небольсин исчез, словно в воду канул.

Больше никто и никогда не видел его в Мурманске. Контрразведка поручика Эллена сработала на этот раз очень точно...

А эшелон двинулся дальше, сотрясая на поворотах тяжеленные платформы с боеприпасами. Трупы двадцати пяти убитых, закостенев на морозе, остались в тундре.

Они будут здесь встречать весну, солнце и ветры...

Глава седьмая

– А к товарищу Самокину нельзя, - остановили Вальронда.

– А что с ним, доктор?

– Он очень тяжело ранен. Случайно его расстреляли, и случайно он выжил. Думаю, что скоро поправится товарищ Самокин...

...Шестая армия постоянно ощущала угрозу с правого фланга , - со стороны Печоры. Нельзя допустить стыка двух вражеских армий. Надо парализовать усилия Колчака и интервентов, чтобы они не сомкнули свои ряды на Печоре и под Чердынью. Из Центра прислали на подмогу отряд товарища Мандельбаума - отряд, который отличался (по характеристике знавших его) "большой подвижностью и чувствительностью". Тогда еще не догадывались в штабах, что эти "подвижность и чувствительность" станут для героической Шестой армии почти роковыми...

Самокин, еще в самые лютые морозы, пошел с этим отрядом на Печору, как партийный работник, чтобы установить - вслед за отрядом - Советскую власть в том районе, где давно хозяйничал князь Вяземский - рыжебородый. Партизанская шайка-лейка князя, составленная из зырянских кулаков и белочехов, заброшенных на Печору еще послом Нулансом, подчинялась непосредственно адмиралу Колчаку, и князь Вяземский был врагом опасным.

В таежной глухомани можно было ехать верст сто и более - никого не встретишь. Только на редких зимовьях встречали бойцов косматые, как лешие, отшельники; протянет руку и промычит:

– Мммм... хлиба! Мммм... кинь хлиба!

А ближе к Шугору уже пошли стучать кулацкие обрезы, встречали в деревнях словно волки, только что не кусались. Самокин был уже не мальчик повидал всякого - и войны не боялся. Но волосы у него дыбом вставали на Печоре, в этой приполярной глуши... Что там творилось! Интервенция внесла в этот край, когда-то раскольничий, такое зверство и такое осатанение, что было тут не до белых и красных. Голод и нищета, полное отсутствие газетных вестей и хлеба лишь усиливали звериные инстинкты. Не раз стоял Самокин в искристых льдах, над прорубью, и оттуда, из черной глубины речной, торчали синие ноги убитых. "Кто они?" - думал.

В редких селениях Самокин пробовал организовывать митинги, говорил, что такое Советская власть, но словами - что горохом об стенку. Пришлось начинать бой с кулацкими бандами.

– Стрелять - не разговаривать, - утверждал товарищ Мандельбаум.
– По опыту знаю: стрельба убедительнее слов...

Мандельбаум был человеком, настроенным анархически: бей, круши, ломай и ставь к стенке. "К стенке!" - эти слова произносились в отряде часто (даже слишком часто). Самокин многих спас от расстрела. Однако тысячи заснеженных верст отделяли отряд от войск Шестой армии, и пошла вскоре лихая партизанщина. Самокин понимал, что в таких условиях людей в струнку тянуть глупо. Но тут все струны были сорваны: отряд Мандельбаума постепенно превращался в банду... В банду! И это было очень опасно.

– Пойми ты, - доказывал Самокин Мандельбауму, - твой отряд - это первая горсточка бойцов Красной Армии, которая появилась здесь. Именно по их поведению будут судить о всей нашей армии. Вообще - о Советской власти! Грош цена моим призывам на защиту этой власти, если твой боец ведет себя хуже одесского хулигана. Стрелять надо за такие вещи!

– А я - что тебе?
– отвечал Мандельбаум.
– Разве я запрещаю тебе стрелять? Стреляй, сам говорю: пуля слов убедительнее.

– Я хотел бы и тебя переубедить.

– Попробуй, - нахмурился Мандельбаум.
– Ты здесь один, а нас много. И комиссаров мои орлы не жалуют...

Отряд двигался на Березов, о котором многие знали только по картине Сурикова "Князь Меншиков в Березове". Шли и ехали на подводах. На редких станках-зимовьях Самокин пальцами выковыривал из лошадиных ноздрей окровавленные сосульки. На лыжах никто ходить не умел (или не хотели - черт их разберет!). Это был каторжный поход. Нижнее белье пришлось снять, прямо на голое тело надевали верхнее платье, а поверх штанов и полушубков натягивали кальсоны и рубашку. Балахонов-то не было, а маскировать себя на снегу как-то надобно...

Так и шли. Пока не напоролись на самого князя Вяземского.

Рыжебородого даже видели: он сидел на раскидном стульчике на околице деревни и махал рукою в громадной рукавице.

– Давай, давай, краснозадые, подтягивайся!
– орал князь.

Подтянулись. Мандельбаум выхватил маузер:

– За мной... уррра!

– Урраа-а!..
– закричал отряд и побежал, только... в другую сторону.

Колчаковцы лупцевали мандельбаумцев, как щенят. Самокин осип от ругани, пробовал остановить бегущих. В него (как будто случайно) уже начали постукивать из наганов. Стреляли подло - в спину!