– Так как это все называется?
– перевел дух Вальронд.

– Это называется - повезло. Долго жить будем!

– Спиридонов!
– И Вальронд шагнул к нему через лужу.
– Я хочу с тобой поговорить. Просто так. По-человечески. Не против?

– Давай говори.

– Что дальше будет? Мы же драпаем, Спиридонов.

– Верно. У нас просто аховое положение. Но тифа еще нет!

– Правда, - согласился Вальронд, - черт знает почему, но вши кусают нас не тифозные... А что же дальше?

– Дальше будет как в сказке: мы победим, флотский! Но сначала сдадим, видать, и разъезд десятый. И... эту Медвежку сдадим тоже. Нам здесь не устоять.

– Трудно...
– вздохнул Вальронд.

– Еще как! Ты бы посмотрел, что под Петрозаводском было: Там перекалечило столько народу... Детишек жаль - натерпелись. А мы с тобой бугаи здоровые!

Отошли оба в сторону, и за их спинами взорвался снаряд, присмиревший в луже. Фонтаном жидкой грязи сочно плеснуло поверху.

– А я что говорил?
– захохотал Спиридонов.
– Везет?

– Везет... Только, если меня накроет, прошу не писать на моей могиле: "Здесь лежит военспец такой-то..." "Военспец" отдает канцелярией! А я все-таки не чиновник. Напиши: мичман!

– Трепло ты, мичман, - добродушно сказал Спиридонов. А на станции полно вагонов, несет от них запахом навоза и карболки. Вовсю работает жаркая вошебойня, по улицам ходят бойцы, напрашиваясь на ужин к хозяевам. А поужинав, кладут под горшок деньги. Это закон для всех спиридоновцев (жестокий закон: поел - заплати). Вальронд со своими ребятами, двумя приблудными артиллеристами, загнал калеку пушку во двор избы. В потемках горницы нащупал гвоздик - повесил фуражку.

Отвечеряли рано. Лежа потом на печи, при свете керосиновой лампы, допоздна читал белогвардейский "Мурманский вестник", издаваемый Ванькой Кладовым. Читал, встречая знакомые имена: Харченко, Брамсон, Эллен... Думал о них: "Вот дерьмо собачье!" И, задрав ногу, почесал босую пятку. Фукнул на лампу, уснул спокойный. И крепко спал - здоровым сном здорового человека.

Утром его разбудил истошный вопль.

– Танька-а-а!..
– надрывались под окнами.
– Танька идет!

Вальронд соскочил с печи: он любил всяких Танек и Манек...

– Где Танька?
– высунулся в окно.

Но издалека доносился неясный гул. Артиллеристы уже впрягали пушку в лошадей, чтобы удирать подальше. Раздвинув на окне герани, Вальронд спросил:

– Что там грохочет? "Бепо"?

– Нет, танки...
– внятно объяснили бойцы.

Вальронд сорвал с гвоздя фуражку. Разлетелся в сени избы.

Хлопнул себя по лбу - заскочил обратно в горницу.

– Гвоздь!
– заорал он, вне себя от восторга.

И, вцепившись в гвоздь, стал вырывать его из стены.

Вырвал! И, зажав в потном кулаке, кинулся на двор...

– Разворачивай!
– приказал. Пегие лошади рванули трехдюймовку в распахнутые ворота.

Был серый день, моросил мелкий дождь. Избы серые, поля серые, дым серый, и он увидел английские танки (тоже серые). Две машины на гусеницах, облепленных травой и глиной, елозили невдалеке от позиций. Ветер доносил оттуда, помимо грохота, и острый запах газолина, могуче отработанного моторами в выхлопы.

Это было нечто новенькое в войне, и бойцы Спиридонова невольно пятились назад. Понукаемые кнутами, лошади домчали пушку до передовой линии, развернули ее. Из снарядной двуколки достали первый снаряд, и он был тоже серый, как и весь этот денек.

– Заряжай! Чего вылупились на меня? Заряжай, говорю...

Желтый затылок унитарного патрона ядовито зеленел капсюлем. Чавкнула челюсть замка, намертво захлопывая канал. Вальронд сам наводил орудие и в скрещении панорамы видел, как плавно карабкается через валуны железная махина фирмы "Рено".

Вставил гвоздь - вместо ударника.

– Топор!
– кричал, прыгая.
– Давай топор!..

Из окопов - голоса бойцов:

– Да что он? Пушку рубить собрался?

– Давай без разговоров... Я держу его на прицеле!

Дали топор. Он откинулся назад всем телом:

– Разбегайся! Я один в ответе...
– И треснул обухом по гвоздю, словно заколачивая его в пушку. Чудо свершилось: гвоздь пробил капсюль, и пушка, давно молчавшая, вдруг откатилась назад в четком залпе. Земля вздыбилась перед танком, и танк на минуту замер...