Шрифт:
Помолчали, - оба настороженные.
– Весна, весна!
– с глубоким надрывом сказал Басалаго, и ноздри его носа раздулись, жадно вдыхая увлажненный воздух.
– Да, весна, - кивнул Дрейер.
– Как все идиотски устроено!
– снова заговорил бывший диктатор Мурмана.
– Я дышу прелестью этой весны, я жажду любви красивой и бесподобной женщины, которую случайно встретил в Архангельске, и я знаю...
– Что ты знаешь?
– И Дрейер отстранил от себя тарелку.
Басалаго ответил:
– Знаю, что непременно погибну... Глупо, верно?
Дрейер хмыкнул под нос:
– Смотря за что погибнуть... Дай прикурить!
Через стол протянулась рука Басалаго, щелкнула зажигалка.
– Я пришел за тобой, - сказал лейтенант.
Дрейер скосил глаз от огня его зажигалки.
– А что, - спросил, - никого другого прислать не могли?
– Мы товарищи по корпусу. Как товарищ товарища...
Дрейер разглядел в окне мачты своего "Святогора".
– Знаешь, Мишка, - сказал он, - ты не издевайся... Тебе не удастся вывести меня из терпения. Я если и погибну, так погибну за свободу. За нечто лучшее. А ты заговорил о смерти неспроста: твой конец тоже близок. Но за что ты погибнешь?
Басалаго нервно рассмеялся:
– Ты, Николаша, к месту помянул свободу. Я действительно знаю, что рано или поздно буду убит... вами! И тоже за свободу. Свобода - такая подлая штука, что каждый ее понимает по-своему. Черт с тобой, погибай за свою "свободу", как ее понимают большевики. Но я ценю свою свободу, и она меня устраивает...
Он опустил голову и вдруг тихо произнес:
– Американцы уходят...
– Сунул руку во внутренний карман кителя, долго там шарил, вынул и положил на стол паспорт.
– Поздравь, Николаша, - сказал почти дружески, - я гражданин самой свободной страны на свете, гражданин Американских Штатов.
– Ты... комик, - ответил Дрейер.
– Ты бы хоть сейчас не смешил людей. Американец, говоришь? Ну так и убирайся вместе с американским эшелоном... Что ты сидишь здесь, мудря лукаво?
– В том-то и сущность моей оригинальной натуры, - возразил ему Басалаго, - что я никуда не уйду. Паспорт - это зацепка, просто человеку нужна пристань под старость. Но я остаюсь здесь до конца. Или до победы, или... до поражения.
Дрейер докурил папиросу и встал:
– Куда меня сейчас?
– В тюрьму...
– Ну ладно, Мишка! Когда меня станут вешать, ты приди посмотреть...
– Это же противно!
– ответил Басалаго.
– Я не обещаю.
– Нет, ты приди. Коли не постыдился прийти арестовать как "товарищ товарища", так, будь любезен, приди и повесь как "товарищ товарища" по корпусу.
– Ты так хочешь, Николаша?
– Да. Приди. Я тебе покажу, как мы умеем умирать...
Но сначала Дрейеру показали, как будут умирать его товарищи. Партийная группа Карла Теснанова, арестованная, была еще жива{33}. Как военного человека, Дрейера от нее отделили. И возили его, из ночи в ночь, на казни. Его тоже не раз прислоняли на тюремной барже к броневому щиту, возле которого расстреливали людей, и сплющенные бронею пули отскакивали горячими лепешками. Он немало повидал за эти дни, даже слишком много для одного человека. Этот могучий великан, с раскатистым голосом и пышной шевелюрой, похудел, спал с голоса, а волосы его стали белыми, как крыло чайки... Ему было предъявлено потом обвинение: "1. Принадлежность к преступной партии коммунистов-большевиков, стремящейся к ниспровержению законных правительств.
2. Агитация на публичных митингах Архангельска и Соломбалы против наших союзников, которые вели вместе с нами войну против центральных держав, и
3. Попытка оставить Архангельск в руках большевиков, а также затопление судов на фарватере с целью препятствовать проникновению кораблей союзного нам флота".
– Ни один пункт не отрицаю, - подписался Дрейер под приговором.
– Все было именно так... И каждым пунктом вашего обвинения - горжусь!
В застенке ломали его волю. Враги знали, что Дрейер был, лучшим оратором в полуэкипаже, что его любили и любят архангельцы, и теперь надо было показать Дрейера в ином виде, сломленным.
Как одуряюще пахло весной, которая сочилась даже в каземат...
Скоро черемуха вскинет упругие ветви, они дотянутся сюда - до окошка его камеры. А его уже не будет. Часто звякал в двери глазок: Дрейера изучали, даже дамы приходили смотреть на поручика, ставшего большевиком. О, эти прекрасные женские глаза, глядящие в круглую железку тюремной двери... "Как вам не стыдно!" - хотелось сказать им. А во дворе тюрьмы вовсю тарахтело разбитое фортепьяно, и чистый голос выводил под Вертинского.
Ваши пальцы пахнут ладаном,
И в ресницах спит печаль,
Ничего теперь не надо вам,
Никого теперь не жаль...
"И много надо, - размышлял Дрейер, - и всех жаль!"
А внутри двора гуськом вдоль стены блуждали женские тени: был час женской прогулки, и он стал его последним часом. Дрейера вывели во двор, арестанток оттиснули на край, а посреди двора, прямо на камнях, с помощью керосина, развели костер...
Собрались приглашенные - как в театр. Были союзники, были чиновники, представители прессы, были и женщины. Слава богу, не догадались привести детей. И не пришел лейтенант Басалаго ("Трус", - думал о нем Николай Александрович).