– Басалаго один не ходит, - заметил Уилки.
– Он притащит и Чоколова. И придут не пустыми!

– Да ладно!
– сказал Небольсин.
– После вас мне посуду не мыть. Хоть вся флотилия пусть забирается ко мне в вагон... Хотите, поедем в Колу?

С гоготом, обнимая в тамбуре Дуняшку, ввалился кавторанг Чоколов, уже хмельной. За ним, абсолютно трезвый, лейтенант Басалаго. Выставили из карманов бутылки.

– Твердо решили напиться?
– спросил Небольсин.

– Мы устали. Хуже собак. Иногда не мешает.

– Ну, поехали? Выедем в тундру и будем хлестать до утра, как гусары.

– А не позвать ли нам баядерок?
– предложил Басалаго.

– Одна уже есть, - дурачился Чоколов.
– Дуняшка, сканканируй нам в своих чулках, вечно спущенных до колен!

– Цего?
– спросила Дуняшка, не поняв, и шмыгнула носом.

Уилки пихал Небольсина в бок:

– До чего же у тебя странный вкус, Аркашки.

– Зато она удобна, - застеснялся Небольсин.
– Не забывай, что у меня невеста, и я не имею права транжирить себя направо и налево, словно худой кот...

Дал распоряжение на станцию, и маневровый потащил их за город - на просторы тундры. За стеклами окон качалась жуткая полярная темень; паровоз вырывал из-под насыпи белизну снега, голые прутья ветвей.

Басалаго, выпив, спросил:

– Ты больше ничего не знаешь, Уилки! Что в Петрограде?

Уилки сидел прямо, совсем трезвый, курил спокойно.

– Керенский не удержится. Перестань хвалить его перед матросами и предсказывай им бурю новой революции Ленина - тогда тебя будут считать на флотилии пророком.

– Ты не шутишь?
– нахмурился Басалаго.

– Зачем же? Ты спросил - я ответил.

– И что будет дальше?

– Ленин придет к власти.

– Ты пьян!
– резко сказал Басалаго англичанину.

Уилки ответил ему ледяным тоном:

– Если я выпил больше тебя, это еще не значит, что я пьян.

– Да хватит вам!
– вступился хамоватый Чоколов, игравший всегда под рубаху-парня.
– До нас большевики не доберутся. Здесь Россия кончается, обрываясь, как этот стол... в океан!

Уилки внимательно поглядел на Чоколова:

– В этом-то ваше счастье, мистер Чоколов.

Одинокая пуля, пущенная из темноты по окнам, разбросала стекла над головой Уилки, но он даже не обернулся.

– Если меня убьют, - сказал, - это будет здорово. .

Над столом, поверх посуды и объедков, сверкнули браунинги.

Хором заорали на оглушенную девку:

– Дуняшка, свет! Дура, свет погаси...

Темный вагон долго двигался по темной тундре.

– Дуняшка, - не вытерпел Небольсин, - так хуже... включи!

В ярком свете опять проступили лица. Чоколов ползал по полу. Все так же прямо сидел Уилки, и ветер из разбитого проема окна развевал его жидкие светлые волосы.

– Я пью за крепкую власть в России!
– сказал он, поднимая стакан с водкой.
– За власть, которая обеспечит России победу в этой войне.

– Не свались, - дружески подсказал ему Небольсин.

– Закуси, - пододвинул еду Чоколов.

Все выпили за "крепкую" власть, хотя каждый понимал ее по-своему. Долго и молча жевали. Небольсин сильно захмелел.

– Господа, - начал Чоколов, - а Корнилов-то серьезный был мужчина... Как это ему не повезло!

– И дать разбить себя Керенскому?
– усмехнулся Лятурнер.

– Я не согласен, - возразил Уилки.
– К сожалению, Корнилов был разбит Красной гвардией, и об этом надо помнить..

– А куда мы едем?
– отвлеченно спросил Басалаго.

– А тебе не все равно, куда ехать?
– ответил ему Небольсин.

– Мне не все равно. Это тебе все равно, куда тебя везут.

– Ты меня не везешь. Это я тебя везу.

– Ты ошибаешься, - сказал Басалаго.
– Здесь, на Мурмане, все только катаются. Но вожу-то их я. Куда мне вздумается...

Уилки, подняв лицо, выпустил дым к потолку. Губы его презрительно улыбались. Впрочем, этого никто не заметил.

Под утро вышли в тамбур, чтобы проветриться, лейтенант Уилки и Небольсин, сильно опьяневший.

– Уилки!
– сказал Небольсин, распахивая двери мчащегося вагона. Садись, Уилки, рядом. Свесим ноги и поговорим... Ты наверняка знаешь, что будет дальше!