Уже не скот, а скелеты, обтянутые вытертыми шкурами, зловонные и полудохлые, прибывали в Мурманск, где быстро погибали на путях - от холода, без воды, без корма. Спасти не удалось, и в эти дни, под рев умирающих коров, Небольсин вдруг нечаянно вспомнил - будто просветлело: "Павлухин! Да, кажется, так зовут этого парня..."

* * *

Под вечер катера развозили с кораблей базарных торговок и спекулянтов. Небольсин явился на пристань. Сунув руки в карманы бушлатов, стояли поодаль, в ожидании своего катера, матросы с "Аскольда".

– С берега?
– опросил их Небольсин.

– Ага. На коробку.

– Меня подкинете?

– А нам-то што? Качнемся за компанию...

Небольсин, путаясь в полах длинного пальто, спрыгнул за матросами на катер. В вечернем сумраке стояли на корме, держа один другого за плечи. Мягко причалили. Пришвартовались. Часовой возле трапа вскинул винтовку.

– К кому?

– Мне хотелось бы видеть Павлухина... из комитета!

– Рассыльный, путейского - до Павлухина.

– Есть путейского!

Шагая по палубе, вдоль борта, Небольсин заметил, что на "Аскольде" еще сохранился боевой порядок, который выгодно отличал крейсер от других кораблей флотилии. Техника была в боевой готовности, вахта неслась исправно.

– Здесь. Стукай, - сказал рассыльный, козырнув. Павлухин сидел в писарской, неумело печатая на пишущей машинке. Допечатал строку до звонка, вжикнул кареткой, спросил:

– Ко мне?

– Да, к вам.

– Прошу...

Аркадий Константинович не знал, с чего ему начать.

– Пусть вас не удивит мой приход, - сказал он.
– Просто вы запомнились мне лучше других.

– Это где?
– спросил Павлухин.

– Когда вас били на митинге.

Павлухин не смутился.

– Так что с того, что меня они били? Вчера они меня, завтра им все равно быть от меня битыми. Такое уж дело! Пока морда есть - кулаки найдутся...
– И, сказав так, засмеялся.

– Я не знаю, - начал Небольсин, - кто и что стоит за вами. Догадываюсь, что вы из числа крайних?

Павлухин охотно согласился:

– Верно, я сейчас с самого краю стою. Могу и сковырнуться!

– Дело вот какого рода. Мне стало известно (случайно, - добавил Небольсин), что при общем голодании в России, в частности в Петрограде, англичане закупили пять миллионов пудов нашего хлеба...

– Сколько?
– не поверил Павлухин.

– Пять миллионов. И лежит этот хлеб в Архангельске. Вот-вот его погрузят на корабли и вывезут...

– Прошу прощения, - сказал Павлухин и вызвал рассыльного: - Узнай с поста СНиС, когда и кто уходит на Архангельск?

– Есть на Архангельск!

– Ну?
– снова повернулся Павлухин к инженеру.
– И дальше?

– Дальше пока все, - заключил Небольсин.

– Мало знаете, - опять засмеялся Павлухин.
– Однако это весомо... пять миллионов! Да это же море хлеба. А почему вы, господин инженер, из всех битых меня, самого битого, отыскали?

Аркадий Константинович ответил на это так:

– Собственно говоря, даже не вас я разыскивал. Мне показалось, что за вами кроется нечто энергичное. Такое - уходящее далеко и глубже... куда-то! А куда - простите - не знаю. Это, наверное, как раз и есть то, что может и способно противостоять.

– Противостоять... чему?
– насторожился Павлухин.

– Разрухе. Хотя бы разрухе.

– Нет, - ответил Павлухин, - не могу я противостоять. Одному только щи можно сварить. Да и то - для себя!

Без стука вошел рассыльный:

– Завтра в шесть утра "Горислава" идет на Иоканьгу.

– А в Архангельск?

– "Соколица". Но когда - сами не знают.

– Вот те на!
– приуныл Павлухин.

– От бухты Иоканьги, - утешил его Небольсин, - можно добраться до Архангельска на тральщиках, которые ловят мины в горле Белого моря... Они там болтаются, как челноки.

– Уверены?
– спросил Павлухин и наказал рассыльному.
– Пускай баталеры мне паек пишут... Командирован от ревкома. Дела не указывать. Печать у меня! Нет, - задумался потом, - на тральцах не пойду, еще прицепятся. "Соколицу" дождусь, там меня в команде знают немножко. Это вернее!

Небольсин поднялся:

– Кажется, я не ошибся в вас, Павлухин.

– Да погодите хвалить. Схожу до Архангельска потому, что там есть организация. Там мои товарищи по партии. Зубами вцепимся, а эти пять миллионов хлеба за границу не выпустим!