Сан- Макеича я нашел сразу - на мусорной свалке. Он и еще какой- то бездомный старик, смачно выражаясь, колотили по жестяньм банкам из- под и соды и пива. Бродяга в шинели стучал кирпичем, а Дух - своею клюкою, которую от ярости даже успел расщепить. Я бросился, чтобы скорей оттащить его, но Дух сопротивлялся, и не ушел, пока не попрощался с бродягой за руку.

– Что это вас угораздило, Сан- Макеич?

– Да вот, встретил тут демобилизованного; мы с ним отвели душу. Сидели смотрели на ваш монумент; он мне что- то говорил; потом пошел от злости колошматить банки.

Я тоже вошел в азарт, а что еще делать? Банка по- ихнему 'кан' 'фрикин кан!' Попробуй сплющи с одного удара, а я научился - хочешь покажу?

Я не стал объяснять Духу, что бездомный плющил банки не от злости на подлое мироустройство, а чтобы как можно больше сплющенных их влезло в мешок для сдачи посудного мусора; что за банки он получит свои пять центов за штуку и что его где- то найденная, будто бы воинская шинель, просто случайна. Ничего такого я не сказал, но у меня появилась идея. Я вспомнил, что где- то на соседних улицах я в самом деле видел вывеску 'Американский Легион - Клуб Ветеранов Иностранных Войн'. Там стояла зеленая допотопная пушка, вся в птичьем помете, и сидел, как на часах, на складном пляжном стульчике старик, уставившись в пространство немигающим взглядом. На дверях, сколько я помнил, висел тяжелый амбарный замок,но имелось и какое- то объявление в рамке. Старик на стульчике мог быть вполне ровесником Духа и, должно быть, тоже участвовал во Второй Мировой. Он, помнится, был болееменее благообразным - седым и, главное, спокойным, т.е. выглядел, в целом, нормальньм человеком. Не то, что "бомж" или "джанки". Дело в том, что у американских ветеранов последующих военных компаний часто наблюдается, как бы это сказать - что- то странное с головой. Отличаются они не только по возрасту; и только постепенно научишься их опознавать.

Так ветерана войны в Корее я представляю себе по одному загадочному пешеходу - как призрак, плотно сбитый, всегда в одной и той же нахлобученной на глаза бейзбольной шапке с козырьком, в любую дождьнепогоду, даже чаще в такие ненастные дни, в сумерках быстрьм маршем он проходит по улицам, не глядя по сторонам; он рвется вперед, куда устремлены его безумные глаза. Поначалу я гадал- сомневался - не ходит ли человек просто для здоровья, но соседи мне объяснили: - Не бери в голову, это Брюс. Был стрелком на летающей крепости и его сбили.

Вывод получался немного странный: раз - такое дело, то - все понятно: тебя бы сбили в Корее и ты - ходил бы, как заводной.

Другого моего показательного ветерана - уже вьетнамской войны, я тоже встречаю довольно часто; мы с ним беседуем о погоде. Если увидите его в Джерси- Сити, отдыхающим, сидя у стены или в углу парка, обычно в защищенном, непростреливаемом месте, непременно подумаете, что он туристпутешественник. С объемистым зеленым рюкзаком, флягами и прочим хитроумным снаряжением походника, сам - в маскировочной раскраски хаки, он похож на студента-интуриста из какого-нибудь Гейдельберга. Никаким туризмом он, конечно, не занимается; живет неподалеку, получает пенсию, время от времени ложится в больничку, а в моменты ремиссии - бродяжничает в охотку. Классический красивый блондин с рассыпающимися волосами; у него все альбиносовое,несколько даже черезчур блондинистое. В его бесцветных, как бы слепых глазах, застряли сумашедшие точки.

Если садишься с ним рядом на солнышке у стены, он вполне разумно обсудит прогноз, порассуждает об 'относительной влажности воздуха и атмосферном давлении ртутного столба'. Говорит он исключительно вежливо и коррекгно, но с какого- то момента мне становится не по себе без видимых на то причин. С погодой все ясно, но как- то безотносительно от всего, среди ясного неба на меня надвигается 'вельт- шмерц'; начинает невыносимо тошнить душу и хочется бежать от него подальше.

В День Победы я подарил Духу новую палку с резньм набалдашником из слоновой кости. Отыскал по- соседству, в какой- то индийской лавке среди бронзовых тазов, вазонов и чайников - среди таких, в общем- то обычных принадлежностей 'для дома, для семьи'; но тут - определенно факирского вида вещь, заставляющую думать о черной магии.

На закате мы отправились к знакомым - Мотовилкиным, у которых был самый подходящий для барбекю зеленый дворик- бэкярд. День стоял расчудесный, Пьяный майский воздух. В кружеве солнечных пятен возбужденно шумели гости, и все прибывали новые.

В круговороте у стола с закусками мы неожиданно наткнулись на кого бы вы думали? На Эрика! Одной рукой он пытался смахнуть с лопатки блямбу паюсной икры в свою картонную тарелку, а в другой руке - держал пластиковый стакан, из которого при каждом его взмахе выплескивалось вино. Эрик был чисто выбрит, одет по небрежной моде - во что- то безразмерное номерное баскетбольное, и в нем ничего не осталось от прежнего сиониста.

– Какие лю- юди!
– протянул Эрик блатньм голосом.- Старичок, я только что из Москвы; мотаюсь взад- вперед. Увидимся позже, окей?

Птицы и белки сходили с ума, На дальнем краю большой поляны опершись на новую трость Дух следил за хороводом белок в ветвях. Казалось - все белки участка слетелись в тот угол, чтобы угодить благодарному наблюдателю. От легкого пьяного ветра в блюда с салатом летели ольховые сережки и цветочная пыльца. Поэт Финкельгросс декламировал, а может быть сходу, а- ля прима,слагал стихи:

Зачем меня осыпал семенами весенний лес? Я не земля, не дева плодородья. Я горожанин- страшный книгочей. Зачем я под зеленой кроной весь в семенах, летучих- вертолетах? Тут парашюты, носики, стрижи, пушинки, винтики, ножи... Зачем они слетелись? На мне им не взойти...

Действительно, весна как- то по особеннему отчаянно рвалась к жизни: всюду попадалась мошкара и муравьи, жужжали шмели; зеленые вошки ползали по руке, извивающиеся личинки десантом свисали с неба и падали за шиворот; шагнешь - и невидимая паутина облепляет лицо. Гости сморкались, обсуждали аллергию, и понемного перебирались внутрь дома. Говорили по- русски и поанглийски. На одном краю стола раздавалось даже что- то по- немецки: наш эмигрант из Берлина