Чепуха. Какая еще водокачка, какие Бельцы! Я сто лет как в Америке. Нет, не было никакой водокачки, я - с самолета. Это там, ночью - крыло черной корягой висело над снежньм полем. На посадке говорили, но не 'милок', не 'Бельцы', а 'застегните ремни' - 'лок-е-белтс'. И хотя самого приземления не помню, может, не хочу вспоминать, скорее всего, я - с самолета. Конечно же, и сейчас я - в аэропортовском автобусе, в который вскочил в самую последнюю минуту. Теперь нужно не пропустить остановку. Какая из них моя?

Пока я соображал, автобус опустел. С тяжельм багажом я пробрался на переднее сиденье, ближе к водителю и, плохо слыша свой ватный голос, спросил куда едем. Водитель в униформе с пилотской фуражкой повернулся ко мне и грубо заржал, обнажив прокуренные зубы. Открытой ладонью он показал перед собой, и это была конечная. Он надел на себя водолазный скафандр, посмотрел изнутри рыбьими глазами и вышел наружу в проливной дождь. Я остался один.

Автобус стоял. Я смотрел в окно. Видел круг, улицу, перекресток - нечто обыкновенное. Дождь сек, штриховал наискосок заоконный пейзаж; просвеченные солнцем струи змеились, бежали вбок по стеклу, не оставляя в картине ни одной прямой линии. Вбок уплывали деревья, дома, перекресток; ломался, танцуя, телеграфный столб. Таксою растянулась, проплыла, прозмеилась собажа, обрывая себе голову, лапы и упи и тут же, не замедляя трусцы, вливая их к туловищу назад до полного восстановления. Машина прокатила горбатой волной, трассируя красными лентами. В пупырчатых каплях на боковом стекле пейзаж множился, как в стрекозином ячеистом глазу. Морскими водорослями искрилась трава. Жалкий оконный шпингалет вспыхивал аметистом. Стоило повернуть голову н пейзаж вздрагивал, хрупко ломаясь.Я разогнул затекшую шею - сломались, разлетелись воронами ветки деревьев, рисуя ломаную фигуру, напоминающую трехрогий хвост самолета. В косых лучах света медленно перемещались, волнуясь, океанские манты. Верно, что мантии, похожие на брошенную одежду, на распластанные черные плащи, дрейфующие по волнам. Вслед за ними змеились ужеподобные женские пояса с зубами и рыбьим глазом на головной пряжке. На ветках кораллов елочными свечками на туго скрученных спиралях своих хвостов стояли рифленые морские коньки...

С трудом я поднялся на ноги и сделал шаг. Дернул ручку - дверцы автобуса, щелкнув, пружинно сложились - я вышел наружу.

По дальнему краю круглой площади прошел и скрылся высокий господин в котелке с газетой подмышкой. Я выбрал улицу пошире и поплелся, пересекая пустынные перекрестки. Двигался больше по наитию, вернее - в сторону видневшегося над крышами шпиля. Дома становились интереснее и богаче, с барельефами из мифологии, с безглазьми масками, львами у оград.

Все больше неба отражалось в широких витринах первых этажей. Видимо, я шел к центру города. Это был большой незнакомый город. Деловые конторы во вторых этажах и модные магазины внизу. Наконец, за углом очередным открылась площадь с громадньм, уходящим в небо катедралем; его шпиль был моим первым ориентиром. Лестничные марши собора изъедены временем посередине, отполированы подошвами прихожан. Над ними - многоярусный каменный вход с дубовыми дверями в чугунных окладах. Каменные фигуры по углам, узкие многоцветные окна. Задрав голову, я видел уходящие вверх стены и башни. На площади, вьмощенной вокруг собора, лепились торговые лавки, туристические стенды, прихотливые вывески. На них, странно, никаких слов, - одни старомодные ретросюжеты - толстые дети, двое под пальмой... И там же, среди всего - громадным щитом моя картина с лежащей Лулу, рекламирующей шоколадки. Так же без текста. То есть он, похоже, был вымаран белилами корректора. На уличных столбах - одни дорожные стрелки и символы: К центру, К собору, На пляж...

Остро пахнуло морем. Я вышел на широкую, открытую местность. У ближнего причала просмоленные канаты скрипели на чугунных тумбах. Из кухонного иллюминатора пришвартованного пароходика клубился пар. Оттуда с щелкающим хлестом ведрами выплескивали воду. Кто-то громко окликнул меня по имени. Я оглянулся. Когда крик повторился, понял, что звали кого-то другого.
– Вьен иси, Жак!

Некто Жак, в огромном берете и накидке-пелерине, стоял в высокой траве недалеко от меня, расставив пухлые ножки в штиблетах с пыльниками. Там же, в траве два художника-бородача устроились для работы на пленере. Позади них, на соседнем дровяном заборчике в раскорячку сидели зеваки в сдвинутых на затылок чаплинских котелках.

Только здесь, на берегу, в высокой траве я снял с моей головы промокшую, незнакомого мне реквизита, шляпу-канотье, соломенную и с бантом. Скинул на землю свою тяжелую ношу, увидев, что это ни что иное, как сложенный деревянный треножник и плоская фанерная коробка. В коробке лежали битком скорчившиеся, продавленные краски в приятно тяжелых на ощупь свинцовых тюбах. Там же были кисти, замотанные по концам заскорузлыми, как в запекшейся крови, тряпицами, резко пахнущими терпентином.

8.НА ВОДАХ

А впереди, - куда глаза глядят, сверкает на солнце залив. Низкий длинный песчаный берег, по всей длине своей очерчен прядями тины, где запутались ракушки, дохлые крабы и липкие водоросли, терпко преющие рыбным рассолом. Поперек от моря тянутся заборчики, заслоны из ржавой проволоки до самого дощатого бордвока, выстиранного брызгами и пронаждаченного песком. Здесь и там у заслонов топорщится редкий шиповник, чудом не зачахший на горячем ветру.

Что это?
– соображал я, - наши лонг-айлендские Хэмптоны и суда вдалеке идут от причалов Нью-Йорка? Или то пароходы из Гавра в Трувиль, Довиль, Бужеваль?

Что за купол там слева? Боро-холл, казино или цирк Шалито? А там, за террасой, где холщевые павильоны, где с видом на ближние барашки прибоя и дальнюю регату с акульими плавниками парусных яхт, как перед сценой, расположилось общество на ресторанных стульчиках? Крайний стул упал и катится ветром. Трещат флаги на мачтах; реют шляпные ленты и вуали; хлопает тиковый полог колокола переодевальни (из-под обреза холста торчит белесая страусиная нога).

Комнатная болонка прячется в ногах хозяйки. Дамские зонтики выворачиваются ветром наизнанку; улетают из рук в воду - туда, где длинные волны вяло перекатываются через шеренги купальщиков, взявшихся за руки для взаимной безопасности. Мужчины - в усах и в полосатых борцовских трико; дамы н в глухих сарафанах с оборочками.

Я иду босиком по мыльной, прерывающейся кромке прибоя; сахаринки песка больно втираются между пальцев, там, где нежная кожа. Следы тут же наполняются водой, истаивают под волной. Прямо на меня бежит толстая девочка в матросске; тоже босиком, с подвернутыми панталончиками. В руках у нее н цветные ленты и мягкая шелковая кукла с болтающейся, откинутой наружу ярко красной рукой.

Из-за завывания ветра я не могу разобрать, что кричит она мне, смеется или плачет. Ветром доносится: - Ву-ву-ву...
– Так мне мычала дородная русская офицерша в марсельской конторе Аэрофлота, заикаясь за нетвердым знанием французского: