– Ву-ву-ву... мсье, возьмите наши проспекты.

Я знаю эту девочку. Пока вспоминал ее имя, она пробежала насквозь, мимо меня, уткнулась с разбегу в юбки матроны. Та сложила свою вышивку, поднялась н болонку в корзину, зонтик на плечо и повела с пляжа семейство. Следом за ней - тихие мальчики в синих беретах с красньми помпонами и в самом хвосте н субтильный господин в сюртуке, канотье, под руку с бегуньей. На ней теперь н шляпа с анемонами; косички прыгают по плечам, по отложному бушлату матросски. На дощатом мостике у цветочной клумбы она оглянулась и показала мне язык. Конечно, я вспомнил ее имя - 'Мадо', разбирая в памяти буквы бледных чернил на открытке с курортньми пальмами. Уже уходя с пляжа, на дюнах песка я нашел оброненную девочкой однорукую куклу и оставил себе на память.

Вечером, когда немного знобит и обветренную кожу щиплет даже от слабого движения воздуха, на набережную, на променад, выплывает процессия для коллективного заката солнца. В ленивом шарканьи, шушуканьи, смешках, ароматах туалетной лаванды, горчащей сигарным дымом. Темно. В вязких сумерках фосфоресцируют белые рубахи и обгорелые лица с белыми губами и веками, будто у привидений. Всем коллективом крупное солнце благополучно закатывают до дальнего маяка, до самого конца пирса, где его сваливают в темную, бутылочного стекла воду; пока вместо солнца не выкатится, прыгнет ввысь, всплывет полночный желток; и по уже черной воде не зазмеится так обожаемая публикой комильфотная дорожка. Чтобы стало совсем уж изящно и мило, как тому и полагается быть на водах.

На следующий день баста - карантин! Сгоревшим, на ночь обмазанньм простоквашей и огуречным соком нельзя ни пляжа, ни открытого солнца. На следующий день, если невтерпеж выйти на люди или плавать, лучше куда-нибудь в тенистую сырость речных купален, в вощенньми досками огороженные лягушатники - гренуйе. Туда, где под дрейфующими настилами через щели и проломы можно видеть страшные замшелые концы свай. Там чавкает, плюхает, бултыхается вода, а с нею щепки, клочья цирковой афиши и жухлые листья, вестовые осени - так рано - в самом еще разгаре июльском лета.

В дамском отсеке - девичий визг; Бонны наблюдают поверх очков за своими подопечньми с махровьми полотенцами наизготове; а в мужском - гулкие банные звуки. На дощатом бортике натужно борются жилистые загорелые мальчики, применяя подсечку и захват полунельсон. Наломавшись, они солдатиками сигают в воду, одной рукой зажав ноздри, а другой - посылая приветы обществу. В центре купальни, арбузный живот наружу, лежит на спине господин и китообразно выплевывает струи воды. Вспыхивает стеклышко его пенсне. За оградами, по свободной глади реки, скользят прогулочные ялики, следуя до интимно завешанной ивами заводи, туда и - обратно. На одном ялике, нахохлившись, надув губы - девочка Мадо в окружении семейства. На другом, встречном - на веслах румяный господин в шляпе и в костюмном жилете на голое тело. Его дама под кружевной парасолью в полном салонном наряде откинулась на спину, рискованно выставив из под обреза юбок ногу в высоко шнурованном ботинке; почти касается илистой, бурой воды за бортом.

На травяных склонах по берегам и опушкам происходит чтение, пикники или дрема в тени, в мотыльками дрожащих солнечных пятнах. Там, где в душной высокой траве приманивая шмелей, сверкают атласом красные полевые маки. Натура вольная красива, да только на слово или на взгляд. Совсем не то происходит на самом деле. Действительность зловредна: сорванные маки слипаются в неприятные катышки, вянут; газетные листы разлетаются веером н не прочтешь; под лопаткой колет; остро впивается в спину еловая шишка; и, вообще, все как-то душно, потно, в раздражающей ползне муравьев, в подлых комариных укусах...

Когда от жары, от истомы делается невтерпеж, разом темнеет, ударяет гром, на щеке к испарине добавляется небесная капля, потом, другая; и н обрушивается ливень.

Ближе к сумеркам - речная гладь пуста, зеркальна, если не считать эскизных росчерков конькобежцев - жучков-плавунцов; их нам неведомых предначертаний вокруг лопающихся пузырей и расходящихся циркульных кругов. В купальнях к этому времени вакансного общества давным-давно нет; оно - на освещенных террасах, в звоне посуды, в бонтонных разговорах. Или - под круглыми фонарями танцулек, где шаркают козлиные ножки субтильных мсье и неиствует, оглушает канкан.Там одна за одной взлетают многослойные цветы капустных юбок с черными оборочками; в жарком нутре у них, туда-сюда, вихляют черные ножки-козявки в сетчатых чулках; вихляют, дразнят, подманивают, томят и, сразу - жжжах!
– ноги в разрыв, в шпагат: - жжжах н одна, жжжах!
– другая и - третья...

А в черных ночных небесах - фейерверк. Сполохи оранжевого огня выхватывают из темноты недвижные облажа, так и висящие, как они прежде висели днем, и еще дымные тени, летящие сквозь них, как куски громадного аэроплана. Веселые искры разлетаются фонтаном. Огонь красиво спадает вниз, на залив, где догорает на черной воде мерцающим городом огней и света. В непроглядной тьме ночи дельфины и москиты бесятся от ультразвукового смерча гибнущих голосов.

9.НЕОПОЗНАННЫЙ

Я думаю, что какое-то время Макс еще приезжал в сводный морг Отдела Безопасности Полетов на опознавание трупа. Моего тела обнаружить не удавалось. В общей сложности не было найдено девятнадцать тел. Семьям погибших были выписаны заочные сертификаты. Для мамы, все еще не вышедшей из больницы, я был где-то в дальней Канаде, на экспедиции. Даже Макс, временами, начинал верить, что со мной ничего не случилось. И, верно, спозаранку из моей комнаты, как всегда летит, надрывается грассирующий голос:

н О, Пари... Расцветает любовь в двух веселых сердцах. И с чего бы? н От того, что в Париже влюбились они. И весною...

Кто там слушает это в комнате? Кто все это пишет сейчас? Я сам или некий медиум? Бог весть. Какая, в конце-то концов, разница! Я допускаю, что по утрам, особенно по ранним утрам, никто другой, как я сам стою и гляжу на рассвет из окна, может быть, все придумав, фантазируя наяву, никуда не ездив, ни в Париж, ни в Канаду.

На подоконнике, закатив свои фарфоровые глаза, лежит тряпичная кукла Жюмо с единственной рукой в высокой красной перчатке до локтя. Она прислушивается к головокружительному вальсу об обиталище сладких фантазий и грез: